Глава 10. 1914 ГОД И «РОД СЕЙ»

«Постель оказалась слишком короткой, чтобы на ней вытянуться, а покрывало - слишком узким, чтобы в него завернуться» (Исаия 28:20).

НА протяжении более 30 лет 1914 год рассматривался организацией Сторожевой Башни в качестве конечной временной отметки в пророчествах о сроках. Теперь, уже на протяжении более 80 лет эта же дата рассматривается как начальная точка отсчета в пророчествах о сроках, в значительной степени поддерживающая чувство «неотложности» в деятельности Свидетелей Иеговы.

Возможно, в настоящее время на земле нет ни одной религии, которая бы настолько зависела от какой-либо даты и которая бы посвятила ей столь же много усилий. Заявление организации Свидетелей о том, что только они являются уникальным каналом, которым пользуются Бог и Христос, неразрывно связано с этой датой, так как утверждается, что после того, как в 1914 году Христос начал свое «невидимое присутствие» в качестве воцарившегося правителя, он изучил многочисленные религиозные группы на земле и выбрал из них ту, которая была связана с Обществом Сторожевой Башни, чтобы она могла представлять его всему человечеству. В связи с этим он одобрил эту группу людей, признал их как класс своим «верным и благоразумным рабом», и поставил их над всем своим земным имением. Руководящий совет Свидетелей Иеговы основывает свои притязания на власть на основании этого учения. Откажитесь от значимости 1914 года и фундамент их власти практически разрушится. 

Свидетельства показывают, что Руководящий совет испытывает большую неловкость в связи с оставшимся в организации главным пророчеством о сроках. Для его исполнения и осуществления всего предсказанного временные рамки оказываются слишком короткими и узкими, и каждый уходящий год только добавляет чувства неловкости.

Начиная с 1940-х годов в литературе Общества Сторожевой Башни утверждается, что исполнение слов Иисуса Христа «истинно говорю вам: не исчезнет это поколение [род, СП], как всё это произойдёт» началось в 1914-м году (Матфея 24:34). Было введено понятие «поколение 1914-го года», в течение жизни которого должно было произойти окончательное исполнение «пророчеств о последних днях» и наступить новый порядок.

В 1940-х годах придерживались мнения, что «поколение» [или «род»] составляет период времени в 30-40 лет. Это позволяло настаивать на том, что время очень коротко. Для подтверждения этого взгляда можно было использовать хотя бы некоторые стихи из Библии (например, Числа 32:13). С началом 1950-х срок времени, отведенный прежней трактовкой, благополучно закончился. Потребовалась некоторая «корректировка», и в «Сторожевой Башне» за 1 сентября 1952 года (стр. 542,543) приводилось новое определение. Впервые было сказано, что «род» представляет собой продолжительность жизни человека и может длиться не 30-40 лет, а 70-80 и больше. В течение какого-то времени это казалось подходящим определением, так как предоставлялось достаточно времени, в которое могли произойти все предсказанные события. Несмотря на это, в журнале «Пробудитесь!» за 8 октября 1968 года (стр. 13,14) решили дать еще более точное определение «поколению 1914 года»:

«Иисус очевидно говорил о тех, кто был достаточно взрослым, чтобы понимать все, что начало происходить с наступлением «последних дней». Иисус имел в виду, что некоторые из тех, кто жил во время появления «признака последних дней», все еще будут живы, когда Бог приведет эту систему к концу. Даже если предположить, что молодежь в возрасте 15 лет способна усвоить важность событий 1914 года, все равно самому младшему представителю «рода сего» сегодня исполнится почти 70 лет. Таким образом, большая часть поколения, о котором говорил Иисус, уже ушла из жизни. Оставшиеся приближаются к старости. Но вспомните, Иисус говорил, что конец этого нечестивого мира наступит до того, как род сей уйдет из жизни. Это уже само по себе говорит нам, что до предсказанного конца не может оставаться много времени».

Когда эти слова появились в журнале «Пробудитесь!» (еще до 1975 года), упор делался на то, как скоро «прейдет» поколение 1914 года, и как мало времени осталось для жизни «рода сего». Если бы кто-то из Свидетелей Иеговы предположил, что конец может наступить через 30 и более лет, это посчитали бы проявлением слабой веры, несерьезного отношения к делу.

Когда прошел 1975 год, акценты сместились. Теперь усилия были направлены на то, чтобы доказать, что время, оставшееся для жизни поколения 1914 года, не так уж и коротко, как может показаться. Так в «Сторожевой Башне» за 1 октября 1978 года говорилось уже не о тех, кто видел и «понимал все, что происходило» в 1914 году, а о тех, кто «мог наблюдать» события, начавшиеся в том году. Простое наблюдение значительно отличается от понимания. Логически это позволяет понизить минимальный возраст тех, кто составляет «род сей».

Продолжая эту нить, два года спустя в «Сторожевой Башне» за 15 октября 1980 года (англ.) была процитировано предположение из журнала «U. S. News and World Report» о том, что 10 лет от рождения «является возрастом, в котором события могут быть запечатлены в памяти человека». В статье говорилось, что если это так, «то сегодня более 13 миллионов американцев могут помнить первую мировую войну». Для того, чтобы «помнить» что-то, можно быть моложе того возраста, когда человек «понимает». Хотя тут и там с помощью различных измерений можно добавить год-другой, очевидно, что поколение 1914 года уходит из жизни, так как процент смертности среди людей пожилого возраста всегда является самым высоким. Руководящему совету об этом известно, потому как вопрос поднимался на заседаниях не единожды.

Вопрос возник на заседании Руководящего совета от 7 июня 1978 года. К этому привели предшествовавшие события. Состоявший в Руководящем совете Альберт Шрёдер распространил среди членов копии демографических данных в США, где указывалось, что к 1978 году в живых оставалось менее 1% из тех, кто в 1914 году вышел из подросткового возраста. Но фактор, привлекший еще более пристальное внимание, был связан с утверждениями, высказанными Шрёдером во время посещения некоторых европейских стран.

До Бруклина дошли сообщения, что Шрёдер говорил другим о том, что слова «род сей», произнесенные Иисусом в Матфея 24:34, относились к поколению «помазанных» и что пока кто-то из них остается в живых, «род сей не прейдет». Это, конечно, противоречило учениям организации, и Руководящий совет не уполномочил его делать подобные заявления.

По возвращении Шрёдера вопрос об этом был поставлен на обсуждение, а предложенное им толкование отвергнуто. Было решено, что в ближайшем номере «Сторожевой Башни» в рубрике «Вопросы читателей» необходимо еще раз подтвердить общепринятое в организации учение о «роде сем».[1] Интересно, что в адрес члена Руководящего совета Альберта Шрёдера не прозвучало никаких нареканий или упреков за самовольное высказывание в Европе точки зрения, противоречащей общим взглядам.

Вопрос вновь возник на заседаниях 6 марта и 14 ноября 1979 года. Поскольку все внимание было сосредоточено на этом предмете, я сделал ксерокопии первых 20 страниц материала, присланного старейшиной из Швеции, где подробно рассматривалась история хронологических изысканий и указывалось фактическое происхождение вычислений, связанных с 2520 годами и 1914 годом. Каждый член Руководящего совета получил такую копию. Материал целиком не обсуждался, обговорили только отдельные замечания.

Лайман Суингл, как глава писательского отдела, уже был знаком с этим материалом. Он обратил внимание Руководящего совета на некоторые категоричные, настоятельные утверждения, опубликованные в «Сторожевой Башне» за 1922 год, зачитав их вслух. Он сказал, что в 1914 году он был слишком мал (ему было всего четыре года), чтобы о нем помнить, но хранит в памяти все семейные обсуждения в связи с 1925 годом.[2] Затем он сообщил, что знает о происходившем в 1975 году и что лично он предпочитает, чтобы его больше не вводили в заблуждение относительно нового срока.

Во время заседания я указал на то, что 607 год до н. э., принятый Обществом в качестве точки отсчета, не имел под собой никаких исторических оснований. Что касается поколения 1914 года, у меня возник вопрос: если традиционное учение организации истинно, как вообще можно применить к людям, жившим в 1914 году, сказанные в той же самой ситуации слова Иисуса: «Когда увидите всё это, знайте, что он близко, у дверей» и «Когда это начнёт происходить, выпрямитесь и поднимите головы, потому что приближается ваше избавление». Публикации постоянно утверждали, что эти слова начали сбываться с 1914 года для тех христиан, которые жили в 1914 году. Но если это так, то к кому из них они относились? К тем, кому исполнилось 50 лет? Но им, если они еще живы (к моменту обсуждения, к 1979 году) должно быть по 115 лет. К тем, кому было 40 лет? Им было бы 105 лет. Даже тридцатилетним к 1979 году исполнилось бы уже 95, а тем, кто в 1914 году только что вышел из подросткового возраста, в 1979 году было бы уже 85. Если эти волнующие библейские слова на самом деле относились к людям 1914 года и значили, что они могут надеяться увидеть завершение всего, к ним нужно было бы добавить разъяснение: «Да, вы можете все это увидеть, но только если сейчас вы очень молоды и проживете долгую-долгую жизнь». Как пример, я привел своего отца, родившегося в 1891 году; в 1914 году он был еще молодым человеком двадцати трех лет. Он прожил не 70, даже не 80, а 86 лет и умер два года назад, так и не увидев исполнения предсказанного.

Итак, я задал вопрос Руководящему совету: насколько значимыми были слова Иисуса из Матфея 24:33, 34 по отношению к людям 1914 года, если единственными, кто мог надеяться увидеть их исполнение, были дети, только что вошедшие в подростковый возраст и младше. Я не получил никакого конкретного ответа.

Но многие члены Руководящего совета все же подтвердили свою поддержку учения организации о «роде сем» и даты 1914 года. Ллойд Бэрри высказал личное огорчение по поводу того, что в Руководящем совете существовали сомнения в учении организации. По отношению к зачитанным Лайманом Суинглом утверждениям из «Сторожевой Башни» за 1922 год он сказал, что не видит в них причины для беспокойства, ведь они были «настоящей истиной» для братьев того времени.[3] В отношении пожилых людей, живших в 1914 году, он указал, что в некоторых частях Советского Союза есть районы, где люди живут до 130 лет. Он призвал к тому, чтобы высказывать братьям единую точку зрения для поддержания в них чувства неотложности. Другие выразили то же мнение.

Когда в дальнейшем председатель дал мне слово, я сказал, что в таком случае нужно иметь в виду, что провозглашаемая сегодня «настоящая истина» может со временем стать «прошлой истиной»; а «настоящая истина», которая её заменит, в свою очередь, может быть заменена «будущей истиной». Мне казались, что слово «истина» в подобном контексте становится абсолютно бессмысленным.

Несколько членов Руководящего совета спросили: если существующее объяснение является неверным, то как же истолковать слова Иисуса? Поскольку вопрос, по всей видимости, был адресован мне, я ответил, что, по-моему, существовало объяснение, соответствующее Писанию и фактам, но любое предположение по этому поводу должно быть тщательно исследовано и проверено, а не являться спонтанной, сиюминутной идеей. Я сказал, что, по моему мнению, у нас есть братья, способные выполнить такую работу, но для этого им необходимо разрешение и поддержка Руководящего совета. Может быть, Руководящий совет захочет этим заняться? Ответа не последовало, и вопрос был отложен.

В конце обсуждения члены Руководящего совета, за исключением некоторых, решили, что следует продолжать подчеркивать значимость 1914 года и связанное с ним учение о «роде сем». Координатор писательского отдела Лайман Суингл заметил: «Ну хорошо, если вы этого хотите. По крайней мере, вы в курсе, что все учение о 1914 годе Свидетели Иеговы взяли у движения Второго пришествия».

Пожалуй, больше всего меня беспокоило то, что организация призывала братьев безапелляционно верить этому толкованию в то время, как люди, занимавшие в ней ведущие посты, сами же говорили, что не были полностью уверены в предсказаниях, основанных на 1914 годе.

Вот примечательный пример. Во время заседания Руководящего совета от 19 февраля 1975 года, где мы слушали запись речи Фреда Френца о 1975 годе, началась дискуссия по поводу неопределенности пророчеств о сроках. Слово взял президент Нейтан Норр: «Есть вещи, которые я знаю: я знаю, что Иегова - Бог, Иисус Христос - его Сын, что он отдал жизнь для нашего искупления, что есть воскресение. По поводу других вещей у меня такой уверенности нет. 1914-й год - я не знаю. Мы уже давно говорим о нем. Может быть, мы правы, и я надеюсь, что это так».[4]

На этом заседании обсуждалась дата 1975 года, поэтому для всех было неожиданностью, что намного более фундаментальная дата 1914 года была упомянута в таком контексте. Как уже говорилось, слова президента прозвучали не в личном разговоре, а на заседании, перед всем Руководящим советом.

Перед большим обсуждением даты 1914 года (на заседании Руководящего совета 14 ноября 1979 года, где присутствовали все члены) Писательский комитет рассматривал вопрос: стоит ли продолжать подчеркивать значимость 1914 года. [5] В ходе дискуссии было предложено, по крайней мере, воздерживаться от «проталкивания» этой даты. Помнится, Карл Клейн напомнил нам о существовавшей практике: некоторое время просто не упоминать о том или ином учении, а когда произойдут изменения, они не произведут слишком сильного впечатления. Стоит заметить, что Писательский комитет единодушно проголосовал за то, чтобы применить, в сущности, именно такую политику по отношению к 1914 году. Это решение, однако, просуществовало недолго, так как на заседании Руководящего совета 14 ноября 1979 года большинство членов совершенно очевидно было за то, чтобы - как и было заведено ранее - продолжать подчеркивать значимость этой даты.

То, что вопросы в связи с этим учением возникали не только в Бруклине, я понял в результате случайного происшествия во время поездки в Западную Африку осенью 1979 года. В Нигерии два члена филиала и миссионер, долго проживший в этой стране, повел меня посмотреть землю, приобретенную Обществом для постройки нового здания штаб-квартиры филиала. На обратном пути я спросил, когда они планируют переехать на новое место. Они ответили, что с учетом расчистки местности, получения необходимых разрешений и одобрения планов, а потом самого строительства, переезд, возможно, состоится только в 1983 году. Поэтому я спросил: «К вам поступают какие-нибудь вопросы от местных братьев о продолжительности срока с момента 1914 года»? Последовало секундное молчание, а потом координатор филиала ответил: «Нет, у братьев-нигерийцев таких вопросов почти не возникает. Но они возникают у нас». Тут же миссионер спросил: «Брат Френц, не может ли быть такого, что слова Иисуса о „роде сем“ относились только к людям, которые видели разрушение Иерусалима? Если это так, все, кажется, совпадает».

Совершенно очевидно, что в его сознании «не все совпадало» с Писанием в том виде, как тому учила организация. Я ответил, что, по-моему, такая возможность есть, но вряд ли можно было как-то еще поддержать эту мысль. Я повторил наш разговор на заседании Руководящего совета после своего возвращения, ибо это было свидетельством того, что по всему миру люди задавались вопросами, причем люди уважаемые, занимающие высокое положение. Замечания нигерийцев и то, как они их выразили, ясно показали, что они обсуждали этот вопрос между собой и до моего приезда.

Некоторое время спустя после моей поездки в Африку на заседании Руководящего совета 17 февраля 1980 года Ллойд Бэрри вновь высказал свои чувства по поводу важности учения о 1914 годе и о «роде сем». Лайман Суингл сообщил, что материал в рубрике «Вопросы читателей», напечатанный в 1978 году, не ответил на все вопросы братьев. Альберт Шрёдер проинформировал, что в Школе Галаад и на семинарах комитетов филиалов братья подняли вопрос о том, что теперь выдвигается новая возможная дата - 1984 год, так как 1984 год на семьдесят лет отстоит от 1914-го (очевидно считалось, что числу «семьдесят» присуща особая значимость). Было решено обсудить это на следующем заседании Руководящего совета.[6]

Председательский комитет, состоявший из Альберта Шрёдера (председателя), Карла Клейна и Гранта Сьютера, составил чрезвычайно необычный документ. Они раздали копии всем членам Руководящего совета. Если быть кратким, эти три человека предполагали, что выражение «род сей» относилось не к тем, кто жил в 1914 году, а к поколению 1957 года, на 43 года позднее! Вот этот материал в той форме, в которой нам представили его три члена Руководящего совета: 



[1] См.: «Сторожевая Башня», 1 октября 1978 г.

[2] В то время из всех членов Руководящего совета к 1914 году только Фред Френц вышел из подросткового возраста, ему был 21 год. Джорджу Гангасу было 18 лет, Джону Буту - 12, Карлу Клейну и Кери Барберу - по 9, Лайману Суинглу - 4, Альберту Шрёдеру - 3 года, Джеку Барру - год, а Ллойд Бэрри, Дэн Сидлик, Милтон Хеншель и Тед Ярач родились уже после 1914 года, что можно сказать и о пятерых членах, которые были приглашены в Руководящий Совет позднее.

[3] В 2 Петра 1:12 используется выражение «настоящая истина». Из-за не совсем точного перевода, во времена Рассела и Рутерфорда это выражение понимали в смысле «истина настоящего времени», «сегодняшняя истина». В Переводе нового мира эти слова переданы точнее: «истина, которая есть в вас».

[4] Это, по-видимому, не было случайной мыслью со стороны президента Норра, так как аналогичную точку зрения буквально теми же словами выразил один из его самых близких друзей, Джордж Кауч. Зная их обоих, более вероятно будет предположить, что Кауч заимствовал этот взгляд от Норра, а не наоборот.

[5] Членами Писательского комитета в то время являлись Ллойд Бэрри, Фред Френц, Реймонд Френц, Карл Клейн и Лайман Суингл.

[6] Вопреки утверждениям некоторых, Руководящий совет никогда не придавал значения 1984 году, и, насколько я помню, это был единственный случай, когда эта дата была упомянута, да и то в связи со слухами.

«Членам Руководящего совета - на повестку дня заседания в среду 5 марта 1980 года.

Вопрос. Что такое «род сей» [«поколение»]; (генея)? (Мф. 24:34; Мк. 13:30; Лк. 21:32). Многие комментарии говорят: генея «чаще всего передает смысл современников». Практически все говорят, что генея отличается от генос; генос означает отпрыск, народ, расу (1 Пет. 2:9).

Ответ может быть увязан с вопросом из Мф. 24:33. Что имеется в виду: «когда увидите все это»? В Комментарии Ланга (том 8) предполагается, что «все это» относится не к событиям 70 года н. э., не к парусии 1914 года, а к ст. 29, 30, к небесным явлениям, которые, как мы видим, начались в 1957 году с наступлением космической эры. В таком случае «это поколение» является современным поколением людей, живущих с 1957 года.

Комментарий Ланга подразделяет Мф. 24 на «три цикла»: 1 цикл - Мф. 24:1-14; 2 цикл - Мф. 24:15-28; 3 цикл - Мф. 24:29-44.

Три части, основанные на вопросе из Мф. 24:3.

В «Сторожевой Башне» и «Тысячелетнее Царство Бога» Мф. 24 также разделялось так сказать на три части:

(1) Мф. 24:3-22. Существуют соответствующие друг другу исполнения в первом столетии и в наше время, начиная с 1914 года.

(2) Мф. 24:23-28. Период парусии Христа в 1914 году.

(3) Мф. 24:29-44. «Небесные явления» имеют буквальное значение с началом в 1957 году космической эры, включая пришествие Христа (эрхоменон - пришествие в качестве Судьи в начале «великого бедствия»).

«Все сие» следует понимать в контексте ближайших упомянутых событий, перечисленных в качестве составного признака, т. е. небесных явлений в ст. 29-30.[1] Если это истинно, тогда выражение «это поколение» относится к современному человечеству, т. е. к людям, живущим с 1957 года, способным к познанию.

Комитет председателя, 3 марта 1980 года».

В 1957-м году на внешнюю орбиту Земли был запущен первый советский спутник. Очевидно, Комитету председателя казалось, что это можно принять в качестве начала исполнения следующих слов Иисуса: «Солнце потемнеет и луна не даст света, звёзды упадут с неба и силы небес поколеблются» (Матфея 24:29). Если это толкование принять верным, то, как они указали, можно сделать следующий вывод: «выражение «это поколение» относится к современному человечеству, т. е. к людям, живущим с 1957 года, способным к познанию». Эти трое членов Руководящего совета не предлагали отказаться от 1914 года. Эта дата оставалась бы «концом времен, назначенных народам». Но термин «поколение» теперь относился бы к поколению 1957 года.

Ввиду того, что поколение 1914 года стремительно уменьшалось, это новое толкование было бы, несомненно, очень кстати и гораздо лучше, чем мысль о неких людях, живущих до 130 лет где-то в Советском Союзе. По сравнению с 1914 годом эта новая точка отсчета давала лишних 43 года поколению, названному «родом сим».

Правила работы Руководящего совета гласили, что для того, чтобы какой-либо из Комитетов мог что-либо рекомендовать всему Совету, рекомендация должна быть принята в самом Комитете единогласно (в противном случае разделившиеся мнения представляются для рассмотрения в Руководящий совет). Таким образом, трое членов Председательского комитета, Шрёдер, Клейн и Сьютер, судя по всему, были единодушны в отношении этой новой идеи о 1957 годе.

Мне кажется, что, если бы их сегодня спросили о том событии, они бы ответили: «Это было просто предложение». Может быть, это и так, но тогда это было очень серьезное предложение. И если Альберт Шрёдер, Карл Клейн и Грант Сьютер выдвинули подобное предложение на заседании Руководящего совета, значит, в своем собственном сознании они хотели, чтобы представленные изменения были осуществлены. Если бы их убежденность и вера в устоявшееся учение Общества о «роде сем» (т. е. о том, что это было поколение 1914 года) были действительно стойкими, твердыми, безусловными, то они, конечно, не выдвинули бы подобного нового толкования.

Руководящий совет не принял новую точку зрения, предложенную этими членами. Судя по высказанным замечаниям, многим такое толкование показалось причудливым, нереальным. Однако факт остается фактом: члены Руководящего совета Шрёдер, Клейн и Сьютер представили свою идею как серьезное предложение, показав этим, что они сами не были убеждены в обоснованности существующего учения о 1914-м годе и «поколении 1914-го года».

Несмотря на явное свидетельство об отсутствии согласия, продолжают публиковаться смелые и решительные утверждения, которые представляются в качестве фактов, подкрепленных Библией и исходящих от «организации-пророка». При этом всех Свидетелей Иеговы призывают доверять им и нести эту весть по всему миру. Очевидно, пытаясь умерить беспокойство по поводу редеющих рядов поколения 1914 года, в той же «Сторожевой Башне», где давалось понять, что возрастной предел для этого поколения можно снизить до 10 лет (15 октября 1980 года), было также сказано:

«Если злая система этого мира доживет до наступления нового столетия - что является крайне невероятным ввиду развития мирового положения и исполнения библейских пророчеств, - то еще останутся в живых представители поколения, пережившего первую мировую войну. Но факт сокращения их числа является еще одним указанием на то, что «завершение системы вещей» быстро приближается к своему концу».

Эти слова были написаны в 1980 году. Двадцать лет спустя, к моменту наступления нового столетия тем, кому в 1914 году было 10 лет, исполнилось 96. Может быть, кто-то из них еще жив. Судя по всему, это считалось бы достаточным для исполнения слов Иисуса - при условии, конечно, что мы принимает идею о том, что Иисус обращался именно к десятилетним. Это показывает, на какие крайности организация была готова идти, чтобы придерживаться своего учения о «поколении 1914 года».

Прошло еще несколько лет, и высказывания о «десятилетних» детях перестали публиковаться, теперь просто говорилось о «тех, кто жил в 1914-м году» или что-нибудь в этом роде. Конечно, даже новорожденные теперь могли попадать в число «поколения 1914-го года». Но с приходом 1990-х и наступлением нового тысячелетия даже это «улучшенное понимание» оказалось лишь временным решением проблемы.

Одно я могу сказать с уверенностью: лично мне рассуждения Руководящего совета казались невероятными. Я считаю трагедией тот факт, что пророчества о сроках провозглашались всему миру как нечто прочное и обоснованное, на чем можно и нужно с уверенностью строить свои надежды, жизненные планы, в то время как люди, все это публиковавшие, знали, что внутри их собственного круга не было единодушного и твердого убеждения в правильности этого учения. Может быть, если взглянуть на всю историю организации, когда в течение десятилетий сроки то устанавливались, то передвигались, их отношение к этому вопросу станет более внятным.

Пожалуй, еще более невероятным мне кажется тот факт, что члены Председательского комитета Альберт Шрёдер, Карл Клейн и Грант Сьютер через два месяца после представления своей новой идеи о «поколении», включили учение о начале присутствия Христа в 1914 году в число учений, по которому определяется виновность или невиновность членов организации (включая членов главного управления) в «отступничестве» и, следовательно, заслуживают ли они лишения общения. Они сделали это, зная, что всего лишь несколько месяцев назад сами подвергли сомнению учение о 1914 годе и вытекающее из него учение о «роде сем» или «поколении».

За полвека, которые организация продвигала учение о поколении 1914-го года, временные рамки поколения оказались как постель - слишком короткая для спокойного сна, а их рассуждения, покрывающие эту доктринальную «постель», похожи на одеяло - чересчур узкое, чтобы защитить их от холодных фактов реальности.

Общество уже вносило несколько изменений в учение, и теперь у них оставалось не так много новых вариантов. Можно было принять предложенную Шрёдером, Клейном и Сьютером дату 1957 года в качестве точки отсчета «рода сего», но это казалось маловероятным. Можно было рассмотреть идею Альберта Шрёдера о том, что слова Иисуса относятся к классу «помазанных» (мысль, витающая в организации уже очень много лет). Каждый год появляются новые люди (иногда довольно молодые), впервые решающие для себя, что принадлежат к этому классу «помазанников». Таким образом, это позволило бы растянуть временные рамки учения о «роде сем» почти беспредельно. [2]

Имелись и другие варианты. Они могли бы признать исторические свидетельства, указывающие на то, что разрушение Иерусалима произошло на двадцать лет позднее 607 года до н. э. - даты, принятой Обществом. Это значит, что конец «времен язычников» (с учетом их учения о 2520 годах) приходится на 1934 год. Но, как было показано, 1914 году и всем связанным с ним вероучениям придавалось такое колоссальное значение, что подобный шаг казался маловероятным.

Признаки неизбежного «улучшения в понимании» начали появляться с выходом «Сторожевой Башни» от 15 февраля 1994 года. В том номере журнала начали постепенно перемещать предсказанное Иисусом время, когда «солнце потемнеет» с 1914 года на момент после начала ожидаемой в будущем «великой скорби». Точно так же время предсказанного сбора «избранных» (раньше считавшееся периодом с 1919 года до наших дней) было передвинуто в будущее, на тот же момент после начала «великой скорби». Каждое из этих положений, теперь отвергнутых, фигурировало в учении организации около 50 лет (в качестве одного из многочисленных примеров можно привести журнал «Сторожевая Башня» от 15 июля 1946 г.). Хотя эти изменения и провозглашаются в качестве «нового света», они всего лишь передвигают учение Общества ближе к тем давно известным толкованиям, которые ранее с презрением отвергались организацией как мнения «ученых христианского мира».

В номере «Сторожевой Башни» от 1 ноября 1995 года, как и предлагалось в восьмом издании книги «Кризис совести» (1994), термин «поколение» был оторван он привязки к 1914 году, но все-таки саму дату сохранили как весьма значимую для толкования Библии. Этого удалось добиться при помощи нового определения слова «поколение». Около 70 лет назад журнал «Золотой век» за 20 октября 1926 года (англ.) связал слова Иисуса о «роде сем» с датой 1914 года (как и последующие выпуски журнала «Сторожевая Башня»). Спустя 25 лет, 1 июня 1951 года в журнале «Сторожевая Башня» (стр. 335) в связи с 1914 годом утверждалось: «Поэтому наше поколение и есть то поколение, которое увидит начало и конец всех этих событий, включая Армагеддон». В выпуске «Сторожевой Башни» за 1 июля 1951 года (стр. 404) «род сей» вновь был привязан к 1914 году. По поводу отрывка из Матфея 24:34 говорилось: «Вне всякого сомнения, подлинным значением этой фразы является слово «поколение» в его обычном смысле, т. е. речь идет о тех, кто живет в данный период времени… Следовательно, это означает, что не прейдет и одно поколение, живущее с 1914 года, как все это будет исполнено, посреди времени великих бедствий».

В течение более 40 лет после этого публикации в «Сторожевой Башни» слову «род» из Матфея 24:34 продолжали приписывать значение промежутка времени определенной продолжительности. Постепенное старение представителей поколения 1914 года считалось явным свидетельством того, что оставшееся время быстро истекает.

Однако в пересмотренном определении сказано, что слово «поколение» («род») не устанавливает никаких временных ограничений и никакой конкретной даты начала отсчета времени этого поколения. Вместо этого говорится, что понятие «род» определяется качественными, а не временными параметрами, с помощью характерных черт этого рода - как, например, в словах Иисуса о «роде прелюбодейном и развращенном». Оказывается, «род сей» - это «народы земли, которые увидят признак присутствия Христа, но не исправятся».

Однако 1914 год «не отменен» полностью - этого организация не смогла бы сделать, не разрушив основной теологической структуры и отличительных черт своей религии. 1914 год остается датой воцарения Христа на небесном престоле и начала его второго, невидимого, присутствия, а также датой начала «последних дней».

Пожалуй, самым наглядным свидетельством изменений в отношении «поколения» является аннотация к журналу «Пробудитесь!». До октября 1995 года в ней говорилось: 



[1] Мысль, подтвержденная Ч. Т. Расселом в верийском комментарии, с. 217: «Генея: люди, живущие в одно время, которые являются свидетелями упомянутых непосредственно перед этим событий» (т. 4, с. 64).

[2] Руководящий совет поступил именно так, как советует автор книги «Кризис совести» Реймонд Френц. После ряда трактовок, мнение Шредера стало официальным учением организации: «поколение» - это «помазанники». Таким образом, 1914 год остался в неприкосновенности, но слово «поколение» перестало ассоциироваться с конкретными годами жизни людей, так как на тот момент реальному поколению 1914 года исполнилось бы почти 100 лет (см. «Сторожевая Башня» за 15 февраля 2008 г., стр. 24) – прим. ред.

Такое утверждение появлялось в аннотации журнала с 1982 года до 22 октября 1995 года. С 8 ноября 1995 года оно было изменено и теперь выглядит следующим образом:

Было удалено всякое упоминание о 1914 годе, и это представляет собой наглядное свидетельство решительных перемен.[1] Кстати, это также, видимо, означает, что «Создатель» каким-то образом отменил свое «обещание», связанное с 1914 годом.

Еще неясно, что повлечет за собой эта перемена. Мне кажется, что сильнее всего ее почувствуют те пожилые члены организации, которые лелеяли надежду, что не умрут до тех пор, пока не исполнятся все их ожидания, связанные с полным осуществлением Божьих обещании. В Притчах 13:12 говорится, что «от затянувшегося ожидания болит сердце, а исполнившееся желание - дерево жизни». И боль в сердце, которую, может быть, кто-то сейчас переживает, является делом рук не Создателя, а людей, вселивших и подкреплявших в своих собратьях ложные ожидания и надежды, привязанные к конкретной дате.

Верующие помоложе, недавно вошедшие в организацию, вряд ли воспримут данное изменение с тем же сожалением. В конце концов, все это облечено в такие слова, которые не имеют ничего общего с признанием ошибки со стороны организации, но завуалируют происшедшие перемены во фразы типа «улучшенное понимание» или «свет, сияющий все ярче». Эти люди, может быть, и не знают ничего о том, с каким настойчивым упорством в течение десятилетий проповедовалось «поколение 1914 года» как гарантия «близости конца». Они могут и не понимать, насколько авторитетно теория о «поколении 1914 года» провозглашалась в качестве учения, данного свыше - Богом, а не придуманного людьми. Это сорокалетняя связь имени Бога и его Слова с учением, оказавшимся теперь несостоятельным, только усугубляет тяжесть ответственности. Можно вспомнить слова Иеговы в Иеремия 23:21: «Я не посылал пророков, но они сами побежали. Я не говорил с ними, но они сами пророчествовали».

Такая коренная перемена могла произойти только по решению Руководящего совета. Как было показано, этот немаловажный вопрос начал обсуждаться уже в 1970-х годах. Интересно, что сегодня думают по этому поводу члены Руководящего совета, чувствуют ли они на себе груз ответственности? Каждый член Руководящего совета знал раньше, как знает и сейчас, чтó происходило в организации в связи с назначением сроков и предсказаниями. В литературе Общества эти ошибки оправдываются «ревностным желанием увидеть исполнение Божьих обещаний», как будто нельзя гореть тем же ревностным желанием без попыток составлять для Бога расписание, высказывать предсказания, а потом приписывать их Богу как якобы основанные на его Слове. Членам Руководящего совета также известно, что несмотря на последовательные и многочисленные ошибки, лидеры организации продолжали «кормить» свою паству все новыми предсказаниями и не желали принять на себя ответственность за эти ошибки и признать собственную неправоту. Они стремились сохранить «лицо» и власть, пытаясь представить дело так, будто в ошибках была виновна вся организация в целом, все ее члены. В статье «Ложные предсказания или истинное пророчество» в выпуске журнала «Пробудитесь!» за 22 июня 1995 г. (стр. 9, англ.) говорилось:

«Исследователи Библии, известные с 1931 года как Свидетели Иеговы, также ожидали, что в 1925 году исполнятся чудные Божьи пророчества. Они предполагали, что в это время на земле начнется воскресение из мертвых, и к жизни вернутся верные мужи древности: Авраам, Давид и Даниил. Не так давно многие Свидетели рассчитывали, что события, связанные с тысячелетним правлением Христа, возможно, будут происходить с 1975 года. Их предположения основывались на том, что именно с этого года должно было начаться седьмое тысячелетие человеческой истории».

Журнал «Сторожевая Башня» за 1 ноября 1995 года, представляя новое учение о «роде сём», следует той же тактике (стр. 17):

«Горя желанием увидеть конец этой злой системы, служители Иеговы порой строили догадки о времени, когда грянет «великая скорбь», даже связывая эту дату с продолжительностью жизни рода 1914 года и пытаясь вычислить ее. Однако мы «приобретаем сердце мудрое» не рассуждениями о том, сколько лет или дней живет род, но тем, что размышляем, как «счислять дни наши» в радостном восхвалении Иеговы (Псалом 89:12). Слово «род», как его употреблял Иисус, не диктует правило для отсчета времени, но относится преимущественно к живущим в определенный исторический период современным людям с их отличительными особенностями».

Таким образом, лидеры снимают с себя ответственность, которая по справедливости лежит на них. Руководители не признают, что от рядовых членов организации не исходит никаких догадок или учений, что все они лелеяли надежды, связанные с конкретными датами исключительно потому, что сами лидеры организации «кормили» их «пищей», созданной именно с целью подогревать подобные надежды. «Предположения», «попытки вычисления» и «догадки» касательно конкретных дат исходили не от рядовых членов, а от лидеров. Это похоже на ситуацию с матерью, чьи дети страдают несварением желудка, а она при этом приговаривает: «Надо было смотреть, что едите!», хотя дети ели исключительно то, что подавала мать. Причем, она не только ставила еду на стол, но и заявляла, что эта пища полезна для здоровья, и что такой питательной еды больше нигде не существует, так что любое проявление недовольства было чревато наказанием.

Все те, кто сейчас входит в Руководящий совет, знают, что, пока учения организации относительно даты 1914 года оставались в силе, любое выражение сомнения или несогласия с ними могло повлечь (и влекло) за собой лишение общения. Им известно, что «сердце мудрое», к которому теперь так призывает «Сторожевая Башня», - сердце, избегающее досужих домыслов в связи с конкретными датами и посвящающее каждый день своей повседневной жизни Богу, - это то самое «сердце», которое некоторые члены Руководящего совета обвинили в «отступничестве». Мне не известно, что по этому поводу думают нынешние члены Руководящего совета. Могу только сказать, что если бы я участвовал в написании подобных статей, в которых избегается открытое и мужественное признание в ответственности лидеров Общества за то, что они вводили в заблуждение и незаслуженно обвиняли других искренних верующих, то не знаю, как бы мне удалось избежать чувства вины за нравственную трусость.

Трудно не быть впечатленным контрастом между этой позицией и поведением руководителей другого религиозного движения (Всемирной Церкви Бога), которое также высказывало подобные пророческие предсказания. После смерти в конце 80-х годов Герберта В. Армстронга, который долгое время был лидером церкви, в главном журнале этой религии, «The Plain Truth», в выпуске за март-апрель, новым руководством была опубликована статья, которая называлась «Прости нам долги наши». Она начиналась так: «За последние несколько лет во Всемирной Церкви Бога, произошли изменения в связи со многими вероучениями, которых мы придерживались в течение долгого времени… В то же время, мы остро осознаем тяжесть наследия нашего прошлого. Наши ошибочные доктринальные воззрения затемнили простое евангелие Иисуса Христа и привели ко многим неверным выводам и правилам, которые не были основаны на Писании. Есть многое, в чем нам нужно раскаяться и за что попросить прощения. Мы критиковали других христиан, когда называли их «так называемыми христианами» и считали их «ослепленными» и «орудиями Сатаны»; мы были праведны в собственных глазах. Мы взвалили на своих членов груз выполнения определенных дел и правил, считая это истинным подходом к христианской жизни. Мы настаивали на исполнении тяжелых требований ветхозаветного закона. В управлении церковью мы больше придерживались буквы закона. Наш прошлый «ветхозаветный» подход приводил скорее к развитию чувства исключительности и избранности, нежели к новозаветным учениям о братстве и единстве. Мы придавали слишком большое значение пророческим предсказаниям и рассуждениям и не уделяли должного внимания истинной благой вести о спасении через Иисуса Христа. Эти учения и принятый порядок являются для нас источником огорчения.

Мы с болью ощущаем те сердечные переживания и страдания, к которым они привели. Мы поступали неправильно. Мы никогда не хотели никого обманывать. Но мы так сосредоточились на том, что, по нашему мнению, мы делали для Бога, что перестали отдавать себе отчет в том, на каком духовном пути мы оказались. Намеренно или нет, этот путь оказался небиблейским.

Оглядываясь назад, мы спрашиваем себя, как мы могли так ошибаться. Со всей искренностью мы обращаемся ко всем тем, кого наши учения ввели в заблуждение относительно Писания. Мы не приуменьшаем вашего духовного беспокойства и смятения. Мы искренне просим вашего понимания и прощения. Мы не стремимся спрятать ошибки нашего прошлого по вопросам Писания и веры. У нас нет желания скрывать наши ошибки. Мы честно смотрим в лицо реальности и стремимся исправить грехи и ошибки, которые мы находим. Эти грехи и ошибки навсегда останутся частью нашей истории, и будут служить постоянным напоминанием об опасностях, связанных со стремлением следовать букве закона в ущерб его смыслу».

Поскольку я лично знаком со многими членами Руководящего совета, то могу с уверенностью сказать, что многие из них искренне верят в то, что служат Богу. К несчастью, эта вера сопровождается убежденностью в том, что возглавляемая ими организация является Божьим каналом сообщения, стоящим выше всех иных религиозных организаций мира. Эта убежденность свидетельствует о том, что они просто отказываются посмотреть в глаза реальности и увидеть, насколько неблаговидными являются политика и история организации. Какими бы искренними они ни были в своем желании служить Богу, оно, к сожалению, не защитило их от поразительного бесчувствия к тому разочарованию, которое могли вызвать их несбывшиеся предсказания «конца»; они не придали значения тому, что в результате этого вера людей в достоверность и ценность Писания может поколебаться. 



[1] Впоследствии текст аннотации менялся, но дата «1914 год» уже не появлялась. В 2013 году аннотация перестала публиковаться. – прим. ред.

Глава 11. ВРЕМЯ РЕШАТЬ

«Впрочем, то, что было для меня приобретением, ради Христа я посчитал потерей. Да, я в самом деле всё считаю потерей ради более ценного знания о Христе Иисусе, моём Господе. Ради него я потерял всё…» (Филиппийцам. 3:7,8).

К КОНЦУ 1979 года я оказался на распутье. Почти сорок лет я был полновременным представителем Общества, участвуя в служении на всех уровнях организационной структуры. Последние 15 лет я провел в главном управлении, и девять из них был членом всемирного Руководящего совета Свидетелей Иеговы.

Именно эти девять лет стали для меня решающими. Иллюзия столкнулась с реальностью. Я оценил истинность недавно прочитанного мною высказывания одного государственного деятеля (ныне покойного): «Великим врагом истины часто является не ложь - намеренная и изобретательная, а миф - настойчивый и убедительный».

Теперь я начал понимать, в какой колоссальной мере направление всей моей взрослой жизни было основано именно на этом мифе - «настойчивом и убедительном». Не то чтобы изменился мой взгляд на Библию. Я стал еще более ее ценить из-за того, что мне пришлось пережить. Только она придавала смысл и значение происходившему, отношению людей, тому напряженному давлению, которое я испытывал. Перемены произошли из-за осознания того, что все это время я смотрел на Писание именно с такой узкосектантской точки зрения, находился именно в той ловушке, от которой, как мне казалось, был надежно защищен. Когда я позволил Писанию говорить самому, не пропуская его истины через какой-либо человеческий «канал», не застрахованный от ошибок, то обнаружил, что эти истины приобретают гораздо большее значение. Я был искренне ошеломлен тем, как много значительного я упустил за все эти годы.

Передо мной встал вопрос: что теперь делать? Мои годы в Руководящем совете, все слышанное на заседаниях и помимо заседаний, преобладающий «дух», который я видел, все это подвело меня к следующему выводу: «мехи» организации «стали ветхими», утратили гибкость. Организация усилила сопротивление всякому исправлению со стороны Писания ее доктринальных убеждений или методов по отношению к своим приверженцам (ср. Луки 5:37-39). Я считал и считаю, что в Руководящем совете есть много хороших людей. В телефонном разговоре один из бывших Свидетелей сказал мне: «Мы были последователями последователей». Другой сказал: «Мы были жертвами жертв». Мне кажется, что они оба правы. Чарлз Тейз Рассел, последовав взглядам определенных людей своего времени, стал жертвой некоторых мифов, которые эти люди приводили в качестве «открытой истины». Каждое следующее поколение руководителей шло за ним, иногда добавляя дополнительную легенду для поддержки или развития изначального мифа. Вместо враждебности и злобы я испытываю только сочувствие к тем, кого знаю, ибо и я был такой «жертвой жертв», «последователем последователей». Хотя каждый новый год работы в Руководящем совете, особенно начиная с 1976 года, становился для меня все трудней и напряженней, я продолжал надеяться, что ситуация улучшится. Со временем мне пришлось признать, что эта надежда была необоснованной.

Я сопротивлялся не власти, а только крайностям ее употребления. Я не мог поверить, что в замысел Бога входил всепоглощающий контроль людей над жизнью своих же братьев, членов христианской организации. Я полагал, что Христос дает человеку власть в собрании только с тем, чтобы служить, а не подавлять.[1]

Точно так же я не был против «организации» в смысле упорядоченного устройства, так как мне казалось, что само христианское собрание должно быть устроено именно так (1 Кор. 12:4-11,25; 14:40). Но я считал, что, каким бы ни было это устройство, его предназначение и функции, само его существование должно служить помощью братьям, а не наоборот. Помогать людям расти, чтобы они не оставались в духовном младенчестве и не зависели от установленной или любой другой системы, а учились действовать, как зрелые христиане. Следовало не просто учить их подчиняться организационному порядку и правилам, но помогать им стать «зрелыми», кто «научил своё восприятие отличать хорошее от плохого» (Евр. 5:14). Каким бы ни было это устройство, оно должно было развивать подлинное чувство братства, свободу речи и взаимное доверие, присущие истинному братству. Оно не должно быть обществом, где меньшинство господствует над большинством. Наконец, каким бы ни было это устройство, руководство им необходимо было осуществлять путем личного примера, твердого следования Слову Бога, учить словам Господа так, как учил он сам, не пытаясь «приспособить» их к интересам человеческой организации, не стараясь «властвовать» над людьми (Матф. 20:25). Следовало прославлять Христа Иисуса, Главу, а не земную структуру власти и ее служителей. Мне казалось, что роль Иисуса Христа как настоящего Главы оказалась в тени, его буквально затмило авторитарное поведение организации и ее постоянные комплименты в собственный адрес.

Далее, я не отрицал ценности и необходимости учения, но не мог принять того, что толкования организации, основанные на изменчивых человеческих рассуждениях, могли приравниваться по важности к самим утверждениям из неизменного Слова Бога. Меня всегда очень огорчала колоссальная значимость, придаваемая традиционным взглядам, то, как свободно толковали и искажали Слово Божье, чтобы подогнать его под эти взгляды, а также несостоятельность и двойные стандарты, возникавшие в результате этого. Неприемлемым мне казалось не учение, а догматизм.

Во время служения в Руководящем совете я старался выражать те убеждения, которых придерживался. С самого начала я обнаружил, что это вызывало затруднения, враждебность. Завершились все отвержением и исключением.

Осенью 1979 года мне было поручено совершить «зональную поездку», посетить несколько филиалов в Западной Африке. Некоторые из них находились в странах, где правительство официально запретило деятельность Свидетелей Иеговы. Я знал, что со мной вполне может что-то случиться: меня могут задержать, даже посадить в тюрьму, и поэтому чувствовал, что должен обсудить свое беспокойство с женой (учитывая ее прежние проблемы со здоровьем, включая заболевание крови, которое в 1969 году чуть не стоило ей жизни, я считал, что лучше будет поехать мне одному). Хотя она, конечно же, не могла не чувствовать моего эмоционального напряжения, раньше я никогда не обсуждал с ней настоящих причин этого состояния, не делился с ней тем, что в действительности меня беспокоило. Я считал, что не имею на это права. Теперь же я чувствовал, что не только в состоянии, но и должен рассказать ей то, что понял сам, особенно в свете Писания. Как я мог позволить людям удержать меня от того, чтобы поделиться с собственной женой истинами, которые увидел в Слове Бога?

К тому времени мы решили, что самым разумным будет оставить нашу деятельность в международной штаб-квартире. Это было необходимо для нашего покоя, а также по состоянию здоровья. У нас еще оставались слабые надежды на рождение ребенка, и мы действительно конфиденциально беседовали об этом с двумя врачами.[2] Мне было 57 лет, и я знал, что из-за возраста мне будет трудно найти работу вне организации. Но я верил, что все как-нибудь образуется.

Решение было нелегким. Я разрывался между двумя желаниями. С одной стороны, мне казалось, что, оставшись в Руководящем совете, я могу защищать интересы других, истины Писания, умеренность взглядов, пусть даже меня будут слушать с раздражением или игнорировать. Я понимал, что времени на это у меня оставалось мало и скоро я лишусь всякого права голоса, которым обладал на заседаниях Руководящего совета. Но, с другой стороны, таким же сильным было стремление освободиться от нарастающей атмосферы подозрения, от всякого участия в структуре власти, для которой я не находил поддержки в Писании, и от решений, которые я не мог одобрять с нравственной точки зрения. 



[1] Матфея 20:25-28; 23:8-12; 2 Кор. 4:5; 1 Петра 5:3.

[2] Моя жена на 13 лет младше меня. Мы понимали опасения, о которых нам говорили врачи, но были готовы рискнуть.

Если бы я стремился к покою и стабильности, я, безусловно, остался бы на своем месте, поскольку тогда у нас, как у работников главного управления, было бы все необходимое. Долгие годы трудового стажа давали нам возможность выбирать лучшие комнаты, которые время от времени появлялись в многочисленных домах Общества.[1] Наш отпуск увеличился бы до шести недель в году, и, поскольку я являлся членом Руководящего совета, время отпуска легко можно было совместить с поездками для выступлений в самых разных частях Соединенных Штатов и Канады, или с «зональными поездками» в различные страны мира (члены Руководящего совета могут регулярно проводить отпуск в таких местах, о которых другие только мечтают). Только в 1978 году мы с женой летали в разные города и страны более 50 раз, а за многие годы служения побывали в Центральной и Южной Америке, Азии, Европе, Африке и на Среднем Востоке.

Если бы я искал положения и престижа, мне не о чем было больше просить. Каждый месяц из четырех-пяти предложений выступить я принимал только одно. Если мы ехали в Париж, Афины, Мадрид, Лиссабон, Мехико, Сан-Паулу, да и любой другой крупный город, нужно было только предупредить филиал, и они организовывали встречу, собиравшую тысячи Свидетелей. Для нас было обычным делом выступать перед аудиторией от пяти до тридцати тысяч человек. Практически везде, куда бы ни поехал член Руководящего совета, среди Свидетелей Иеговы он был почетным гостем.[2]

Что касается Руководящего совета, мне было совершенно ясно, что одобрение от собратьев-членов можно иметь наверняка, если просто регулярно выражать полную поддержку организации и, за редким исключением, присматриваться к тому, куда склоняется большинство при обсуждениях, и соответственно голосовать.

Говоря это, я далек от цинизма. Те несколько членов Руководящего совета, чьи убеждения время от времени побуждали их высказывать возражения по отношению к традиционным позициям, взглядам или учениям, знают - даже если не говорят об этом, - что это так.

Тем не менее, я был назначен членом двух, пожалуй, наиболее влиятельных комитетов Руководящего совета - писательского и служебного. Писательский комитет посчитал, что мне стоит поручить руководство написанием некоторых материалов (не само их написание), которые впоследствии миллионными тиражами выходили на многих языках.[3]

Было очень легко определить «способ» (если это можно так назвать), удержать положение в организации. Но совесть не позволяла мне его принять.

Я должен был быть слепым, чтобы не видеть, какое недовольство многие члены Руководящего совета испытывали, слушая некоторые высказывания по определенным вопросам, которые, как я считал, соответствуют Писанию. Случалось, что я шел на заседания Руководящего совета, приняв твердое решение лучше молчать, нежели вызывать враждебные чувства. Но, когда возникали вопросы, серьезно влиявшие на жизнь людей, я не мог удержаться от того, чтобы не высказаться. Если бы я молчал, я чувствовал бы себя виноватым. У меня не было иллюзии, что сказанное мною будет иметь какой-то вес, - я по опыту знал, что это сделает мое положение еще более трудным и сомнительным. Но я чувствовал, что, если не защищать свои убеждения, которые я считал принципиально важными для христианина, тогда мне незачем было вообще там появляться, да и не было смысла жить.

Уже говорилось, что приблизительно с 1978 года в Руководящем совете начали проявляться изменения. Былая эйфория, сопровождавшая коренные перемены в администрации, улеглась. Преобладавший некоторое время дух братского «товарищества» и сопровождавшее его стремление к умеренности, большей гибкости во взглядах, также заметно иссяк. Члены Руководящего совета заняли соответствующие места в различных комитетах, и по прошествии какого-то времени со стороны некоторых из них можно было почувствовать «мышечное напряжение». Настроение членов определялось довольно четко, так что часто было нетрудно предвидеть, каким будет результат голосования по тому или иному вопросу.

Если, например, поднимали руку Милтон Хеншель, Фред Френц и Ллойд Бэрри, обычно можно было быть уверенным, что поднимутся также руки Кери Барбера, Мартина Петцингера, Уильяма Джексона, Джорджа Гангаса, Гранта Сьютера и Джека Барра. Если же первые трое рук не поднимали, вторые опять же следовали их примеру. За редким исключением, все происходило именно так. Другие также могли голосовать с ними, но их мнение было менее предсказуемым. Особенно это было заметно, когда обсуждалась какая-либо традиционная политика или позиция. Можно было заранее знать, кто проголосует за сохранение этой политики и против каких-либо изменений в ней. И в описанном выше вопросе об альтернативной службе эти члены, даже оказавшись в меньшинстве, все-таки смогли помешать достижению большинства в две трети, а значит, воспрепятствовать принятию изменений.

В некоторых противоречивых случаях было заметно свидетельство «обработки» коллег со стороны определенных членов Руководящего совета. Я считал, что наилучшим способом представления информации вне заседаний было изложение ее в письменном виде и предоставление копии каждому члену. Тогда, по крайней мере, все знали одно и то же и «все карты были на столе». Но такие письменные представления информации обычно бывали довольно редки, а когда все-таки случались, нечасто выносились на обсуждение.

Заседание Руководящего совета от 14 ноября 1979 года, как мне кажется, было предвестником трагических событий, потрясших главное управление весной 1980 года, в результате которых несколько штатных работников были лишены общения за «отступничество», а я оставил свою деятельность в Руководящем совете и в штаб-квартире. В тот день мы обсуждали незначительные вопросы; все предложения были приняты единогласно. Однако ощущение согласия быстро разрушил Грант Сьютер, сказавший, что хотел бы вынести на обсуждение дело, о котором, по его словам, ходили «немалые слухи». Он пояснил, что слышал сообщения о том, как некоторые члены Руководящего совета и Писательского комитета выступили с речами, не соответствовавшими учениям Общества и вызвавшими замешательство. Он также слышал, что в семье работников штаб-квартиры некоторые высказывали мысли о том, что «когда царь Саул умрет, все изменится».[4]

Я никогда не слышал, чтобы кто-то из работников главного управления высказывал подобные замечания. Грант Сьютер не пояснил, откуда у него была эта информация и кто являлся источником «слухов», но было видно, что он напряжен и еле сдерживает свои эмоции. И тут впервые на заседании Руководящего совета всплыло слово «отступничество».

За этим последовала продолжительная дискуссия, где большинство членов говорило, что слышит подобное впервые. Сам я сказал, что выступал с речами по всем Соединенным Штатам и во многих других странах, но ни в одной из них не делал никаких утверждений, противоречащих опубликованным учениям организации. Речи членов Руководящего совета практически всегда записывались на магнитофон, так что если бы прозвучало что-то, не соответствующее общепринятым взглядам, у нас было бы этому свидетельство. Я заметил, что у Руководящего совета нет необходимости полагаться в подобных вопросах на слухи, поскольку кто-нибудь обязательно написал бы нам об этом и задал соответствующие вопросы. Я спросил, знает ли Грант Сьютер лично о каком-либо подобном проступке со стороны членов Руководящего совета или писательского отдела. Он просто ответил, что «об этом говорили», что некоторые члены филиалов, посетившие семинары в штаб-квартире, сказали, что «находятся в замешательстве», поскольку от людей, проводивших занятия, они услышали мнения, идущие вразрез с общепринятыми.

Было решено, что расследованием этого вопроса займется Учебный комитет, руководивший семинарами. На одном из следующих заседаний комитет сообщил, что не обнаружил никаких свидетельств того, о чем говорил Сьютер; единственное «замешательство» членов филиала было вызвано выступлением на занятии члена Руководящего совета Кери Барбера. Он говорил, что царствование Христа началось в 33 году н. э., по его вознесении, и кое-кому было трудно увязать это с учением организации о 1914 годе.[5] Было решено, что все члены Руководящего совета впредь должны быть очень осторожными в публичных выступлениях. Однако при этом была сделана оговорка, что это не является попыткой контролировать частные, дружеские разговоры между членами Руководящего совета. Но это последнее заявление не выдержало проверки.

Мне это обсуждение показалось очень важным. Хотя Грант Сьютер и не назвал конкретных членов Руководящего совета, которые в публичных речах высказывали соображения, противоречащие опубликованным учениям, я знал, что кое-кого из них можно было процитировать. В Руководящем совете уже обсуждался вопрос об Альберте Шрёдере, когда тот посещал европейские филиалы и выдвигал точку зрения о значении выражения «род сей», отличающуюся от опубликованной позиции. Сообщения об этом дошли до нас из нескольких мест. Было также известно, что во время занятий в Школе Галаад президент Фред Френц выдвинул новую точку зрения на «ключи Царства» (из Матфея 16:19), противоречащую официальным взглядам организации. Это было сделано без предварительного согласования с Руководящим советом, и новая точка зрения была преподнесена не как предположение, но как правильный взгляд.[6] Несколько классов выпускников Школы Галаад отправились на места назначения, познакомившись с новым взглядом, о котором остальные братья даже не подозревали.

Однако ни о чем из только что упомянутого на заседаниях Руководящего совета сказано не было, да и мне не хотелось об этом говорить.[7] Но я чувствовал некое подводное течение, которое рано или поздно должно было выйти на поверхность. И я не сомневался, что, когда это случится, вся его сила будет направлена не против кого-нибудь, а против меня и - вне Руководящего совета - Эда Данлэпа.

Поскольку я мог ясно различать появившиеся у членов Руководящего совета настроения, я уже начал взвешивать свой возможный уход из Служебного комитета, таким образом, ограничивая свое членство только деятельностью в Писательском комитете. Однажды в разговоре с Робертом Уолленом, секретарем Служебного комитета (который не являлся членом Руководящего совета), я заметил, что хочу выйти из этого комитета.[8] Он ответил: «Ты не можешь так поступить. В этом комитете должно быть какое-то равновесие». Он попросил меня изменить принятое решение.

Однако на другом заседании вновь возникли такие же враждебные настроения, как и 14 ноября 1979 года, и, как я и предполагал, теперь было названо мое имя. Во время заседания Ллойд Бэрри, в чьи обязанности входило следить за тем, чтобы каждый номер «Сторожевой Башни» был укомплектован и подготовлен к печати, выразил серьезное беспокойство, так как я не подписал многие из статей для «Сторожевой Башни» (он назвал количество), которые рассматривались Писательским комитетом (каждую статью, подготовленную к печати, должны были посмотреть пять членов комитета и подписать их, давая разрешение на их издание). Я не понял, почему он поставил этот вопрос на заседании Руководящего совета в полном составе, не поговорив сначала лично со мной или с членами Писательского комитета, но признал, что дело обстояло именно так (я действительно очень удивился, когда услышал от Ллойда Бэрри точное количество не подписанных мною статей, поскольку не вел такого подсчета).

Я объяснил, что не подписывал статей, поскольку не мог этого сделать из-за своих убеждений. В то же время я никоим образом не пытался помешать опубликованию этих работ (некоторые из них, например, о предсказаниях Иеремии, были написаны президентом, и в них усиленно подчеркивалась «пророческая роль» организации, а также некоторые даты, такие как 1914 и 1919 годы). Я также не пытался поднять эти вопросы. Отсутствие моей подписи означало, что я воздерживаюсь, а не голосую «против». Перед всеми членами Руководящего совета я заявил, что если это представляло собой проблему и считалось нежелательным, чтобы кто-то воздерживался от подписи по своим убеждениям, то существовало простое решение. Им надо было назначить членом Писательского комитета кого-то другого, чьи убеждения позволят визировать такой материал. Тогда же я сказал, что планирую оставить свою деятельность в Служебном комитете с тем, чтобы больше времени посвятить работе в Писательском комитете. Итак, я предоставил им решение этого вопроса, сказав при этом, что приму любую принятую ими резолюцию.

После заседания Лайман Суингл, бывший тогда координатором Писательского комитета и писательского отдела, сказал мне: «Ты не можешь так поступить со мной. Если они сами решат заменить тебя в Писательском комитете, тогда ладно. Но ты не вздумай просить отставки». Он говорил очень решительно. Я посоветовал ему предоставить решение Руководящему совету, заявил, что устал от противоречий и буду рад чему угодно, что может уменьшить напряжение. Но он повторил свою просьбу.

Руководящий совет не внес никаких изменений в мое положение. Тем не менее, я ясно чувствовал, что назревают неприятности. Тогда я не мог знать, что через шесть месяцев окажусь в эпицентре сильной бури, когда Руководящий совет самыми жесткими мерами будет бороться с тем, что назовет серьезным «заговором», угрожающим самому сердцу организации. Давайте посмотрим, чем же на самом деле оказался этот «опасный заговор», насколько «масштабными» были его размеры, насколько «преступными» его участники, каким было оправдание возникшему в организации «осадному мышлению», существующему до сих пор.

Вспомним события, которые привели к «чистке» весной 1980 года. Накануне моего отъезда в Париж (первого этапа моей поездки в Западную Африку) 16 ноября 1979 года президент Общества председательствовал на утреннем обсуждении библейского текста. Он заметил, что кое-кто ставит под сомнение взгляды Общества (выраженные в недавнем номере «Сторожевой Башни») на то, что Иисус Христос является посредником только для класса «помазанных», но не для остальных двух миллионов Свидетелей Иеговы.[9] Он сказал о таких сомневающихся:

«Они всех мешают в одну кучу и говорят, что Иисус Христос - посредник для всех подряд, без разбора».

Я не мог не думать обо всех этих людях «без разбора», присутствовавших тут же, в вефильской семье, и о том, как они должны были отреагировать на эти слова. Я знал, что внутри семьи об этом велись разговоры и иногда весьма неодобрительные.

Президент продолжал говорить об истинности учения Общества. Он зачитал отрывок из Евреям 12:7,8: «Вы стойко терпите - и это служит для вашего наставления. Бог обращается с вами как с сыновьями. Есть ли такой сын, которого отец не наказывает? Но если вы остаётесь без наказания, которое получают все, то вы - незаконнорождённые дети, а не сыновья».

Затем он привел пример лошади, которую хозяин иногда наказывает, чтобы научить ходить по кругу, и сказал: «Порой для этого понадобится несколько ударов кнута». Он призвал всех, сомневающихся в учении Общества по этому поводу, укрепиться, принять наказание и «показать, что у них хватает смелости придерживаться истины».[10]

В тот вечер я вылетел в Париж, но на протяжении нескольких дней у меня было плохое настроение не только из-за этих слов, но из-за всего подхода в целом, из-за отношения, которое я видел в течение ряда последних лет. Для меня было очевидно, что Иисус Христос предложил свое посредничество, чтобы примирить с Богом именно всех, «без разбора», что он отдал жизнь за всех людей, стал искупительной жертвой и принес спасение всем, кто захочет его принять, - и это было противоположно взглядам, выражаемым в международной штаб-квартире. Казалось, что мы слышим «иное благовествование», не то, которое провозглашали богодухновенные авторы первого столетия. 



[1] Незадолго до этого Общество приобрело 15-этажную гостиницу Тауэрс, присоединив ее к уже имеющимся 10-этажным домам в районе Бруклин Хайтс. С тех пор Общество купило (через агентов) гостиницы Стэндиш Армс и Боссерт, а также построило новое 30-этажное здание, все в Бруклине.

[2] Все это вызвало в памяти слова Иисуса из Матфея 23:6.

[3] Эти материалы включали следующие книги: Рейнхард Ленгтат «Теперешняя жизнь: все ли это?», «Выбирать наилучший путь жизни»; Эд Данлэп «Жизнь все же имеет смысл», «Комментарий к письму Иакова»; Колин Квакенбуш «Устраивай твою семейную жизнь счастливой». В то время, когда я решил уйти из Руководящего совета, мне было поручено руководство написанием книги о жизни Иисуса Христа, автором которой должен был стать Эд Данлэп.

[4] Предположительно речь шла о президенте корпорации (Фреде Френце); по-видимому, некоторым казалось (ошибочно), что за постом президента все еще стояла реальная власть, как до 1976 года.

[5] Официальное учение гласит, что после своего вознесения Христос начал править как Царь только по отношению к своему народу; что в 1914 году Он принял полную власть царствования над всей землей.

[6] В конце концов, эта точка зрения была вынесена на заседание Руководящего совета и после долгой дискуссии одобрена (не единогласно). Она была опубликована в «Сторожевой Башне» за 1 октября 1979 года, стр. 16-29.

[7] На встрече юристов и врачей-Свидетелей (по-моему, в Чикаго) еще один член Руководящего совета, Грант Сьютер, попросил их высказать свои мнения по поводу правильности общепринятого тогда в Обществе употребления термина «рукоположенный служитель». Хотя на встрече он сам не высказал открытого несогласия с такой позицией, он еще раньше говорил об этом на заседании Руководящего совета; и последовавшие ответы ясно показали, что его слушатели поняли, что могут свободно критиковать существующую точку зрения. Этот вопрос широко обсуждался среди Свидетелей, однако редко базировался на каких-либо фактах.

[8] Другими членами этого комитета тогда являлись Тед Ярач (координатор), Милтон Хеншель, Альберт Шрёдер, Уильям Джексон и Мартин Петцингер.

[9] См.: «Сторожевая Башня», 1 апреля (стр. 31) и 15 ноября (стр. 21-27) 1979 г.

[10] После этого Эд Данлэп заметил: «Я всегда думал, что терпеть нам помогает вера, а не „смелость“».

Предпоследней африканской страной, в которую я приехал, была Мали. Большинство миссионеров были французами. Уточнив с ними некоторые моменты, о которых я говорил с миссионерами в каждой стране, я спросил, есть ли у них вопросы. Одним из заданных вопросов был следующий: «В „Сторожевой Башне“ говорится, что Иисус является посредником только для помазанных, а не для всех нас. Не мог бы ты нам это пояснить? Даже в молитве он не является нашим посредником»?

Если бы я преследовал цель посеять сомнения, мне предоставлялась хорошая возможность. Вместо этого я попытался успокоить их, указав на 1 Иоанна 2:1, где Иисус назван «Помощником» для тех, кому он является «жертвой умиротворения за грехи», и в это число входит «весь мир». Я сказал, что, хотя они и не должны думать об Иисусе как и своем посреднике, но он все равно является их помощником. И в одном они могли быть полностью уверены: он заботился о них так же сильно, как о любом другом человеке на земле. 

Я думал, что мне удалось разрешить их вопросы, и что я не сказал ничего, что поставило бы под сомнение утверждения «Сторожевой Башни». Однако через несколько дней миссионеры поехали провожать меня в аэропорт, откуда я отправлялся в Сенегал. Ко мне подошла женщина и спросила: «Но разве даже в молитве Иисус не является нашим посредником»? Я мог только повторить и вновь подчеркнуть то, что сказал ранее на встрече в миссионерском доме.

Я возвратился в Бруклин спустя приблизительно три недели; единственная сложность, с которой я столкнулся в Африке, заключалась в том, что поезд, на котором я в течение двадцати часов ехал из города Уагадугу (Верхняя Вольта) в Абиджан (Котдивуар), сошел с рельсов.

На следующее утро после моего возвращения мы пригласили на завтрак работника комитета филиала с женой. Не успел начаться завтрак, как его жена спросила, может ли она задать мне один вопрос. Я ответил: «Задать, конечно, можно, но я не знаю, смогу ли на него ответить». Она рассказала, что накануне они присутствовали на изучении «Сторожевой Башни» на тему посредничества Христа, а затем задала буквально тот же вопрос, что и французская миссионерка в Мали. Я дал такой же ответ, что и раньше.

На выходные дни я отправился в Нью-Джерси, чтобы выступить с речью. После выступления ко мне подошла женщина (активная Свидетельница) и задала три вопроса; второй из них был о посредничестве. И снова я дал тот же ответ, что и прежде.

Я рассказываю об этих происшествиях, потому что они отражают мои обычные действия в тех случаях, когда люди задают подобные вопросы, касающиеся опубликованных учений организации. Все возникавшие у меня самого вопросы по поводу библейского основания того или иного учения организации я обсуждал только со своими давними знакомыми (как правило, старейшинами). До 1980 года не более четырех-пяти человек (кроме моей жены) знали о моем беспокойстве, но никто из них (даже жена) не догадывался об их причинах. Понадобилась бы вот такая книга для того, чтобы они узнали об этом.

Однако у меня нет ни малейшего сомнения в том, что очень многих Свидетелей Иеговы мучили некоторые вопросы, не дававшие покоя и мне.[1] Много лет работая в Руководящем совете, я ни разу не видел, чтобы эти вопросы открыто обсуждались, чтобы им уделялось то внимание, какого они заслуживали, чтобы их анализировали путем тщательного, подробного исследования Писания, чтобы решения по ним принимались не на основании традиционных взглядов, а библейских доказательств (или их отсутствия). Вместо этого все говорило о том, что всякое открытое обсуждение трудных вопросов считалось серьезной опасностью для интересов организации.

Единство (на самом деле, единообразие) по-видимому, было важнее истины. Вопросы об учениях организации можно было обсуждать только в узком кругу Руководящего совета и нигде больше. Независимо от споров внутри Руководящего совета для всех он должен был представлять собой организацию единомышленников, даже если за этим «лицом» скрывались серьезные разногласия по обсуждаемому вопросу.

Я не находил в Писании никакого извинения подобному притворству, ибо Писание правдиво именно потому, что откровенно и прямо признает разногласия, существовавшие между первыми христианами, включая апостолов и старейшин. Более того, в Писании я не нашел оправдания тому, что обсуждение ограничивалось секретным, закрытым кругом людей, чьи решения, принятые большинством голосов в две трети, все остальные христиане должны считать «открытой истиной». Мне казалось, что истине не стоит бояться открытого обсуждения, у нее нет причин избегать тщательного изучения. Любое учение, которое надо было защищать от такого исследования, не стоило того, чтобы его придерживаться. 



[1] Однажды ко мне подошел давний член Служебного отдела с вопросом о статье, написанной Президентом. Я пояснил, что не могу отвечать за эту статью, и предложил ему представить свой запрос в письменном виде. Он ответил: «Нет, я уже однажды так сделал и обжегся». Я сказал, что если люди не будут писать, никто не узнает об их вопросах. Он сказал: «Если вы действительно хотите знать, что люди думают об этих статьях, попросите областных и районных надзирателей написать вам, что они думают о них. Но скажите им, чтобы они НЕ ставили свои подписи, иначе они просто напишут то, чего, как им кажется, от них хотят услышать». Он сказал, что произойдет то же, если попросить написать об этом вефильских старейшин.

Со времени написания справочника «Помощь в понимании Библии» я стал близким другом Эдварда Данлэпа. Я познакомился с ним в 1964 году, посещая десятимесячный курс в Школе Галаад. Он был тогда секретарем Школы и одним из ее четырех инструкторов. Наш выпуск (39-й) состоял приблизительно из ста человек, значительная часть которых - работники филиалов. Можно честно сказать, что большинство из них считало занятия Данлэпа самыми полезными для понимания Писания.[1] Уроженец Оклахомы, человек несколько грубоватой внешности, Эд получил обычное образование, но обладал способностью разъяснять самые трудные, сложные вопросы, будь то закон Моисея или научное изучение генетики. Однако для меня важнее была его непритязательность. Это был скромный, тихий человек как в поведении и речи, так и в одежде (я знаю только одно его пристрастие - к ярким галстукам). Какими бы полномочиями его ни наделяли, он всегда оставался таким же. 



[1] Ллойд Бэрри тоже был членом группы и неоднократно делал такие замечания, будучи членом Руководящего совета. Я думаю, что никто из студентов никогда не сомневался в том, что Эд глубоко знает и любит Писание.

Одним из моментов, который помог мне понять его характер, было его замечание по поводу семестрового экзамена. На занятиях мы рассматривали различные письма Павла, и в конце каждой недели надо было сдать экзамен по изученному материалу. Обычно всегда задавали вопрос о предполагаемом месте и времени написания того или иного послания. Пока мы изучали по одному посланию в неделю, запомнить это было нетрудно. Но, когда настал конец семестра, я понял, что теперь придется отвечать по всем 13 посланиям Павла и запомнить все различные предположения о времени и месте их написания будет достаточно сложно. В Библии они следовали друг за другом не в хронологическом порядке. Я долго над этим бился и, в конце концов, составил для себя мысленную систему их запоминания.

Наступил день экзамена, у нас было два часа для ответа на все вопросы. Я закончил рано и, выходя из аудитории, столкнулся с входящим Эдом. Он поинтересовался: «Ну, как дела»? Я ответил: «Все нормально. Но я тебя никогда не прощу». Он спросил, что я имею в виду. Я сказал, что трудился не покладая рук, чтобы разработать систему для запоминания времени и места написания писем, а он не задал об этом ни единого вопроса. Он воспринял мое замечание несколько более серьезно, чем я предполагал, и произнес: «Знаешь, почему я не включаю такие вопросы в семестровые экзамены? Потому что я сам не могу все это запомнить». В Школе было четыре инструктора: Юлиссис Гласс, Билл Уилкинсон, Фред Раск и Эд Данлэп. Я думаю, будет справедливо утверждать, что из них только Эд мог такое сказать. Это было очень типично для его простой натуры.

Он всегда был бесконечно предан организации; его служение по продолжительности равнялось моему. Другое обстоятельство, которое много говорит о его характере, касается его болезни в конце 1960-х годов. Обычно ее называют «болезненный спазм»; в медицине это называется «невралгия тройничного нерва» - воспаление большого, разветвленного натрое лицевого нерва - одно из самых болезненных заболеваний, известных человеку. Острая, ослепляющая боль может возникнуть в результате чего угодно - слабого ветерка, прикосновения, и по мере того, как болезнь прогрессирует, ее жертва едва может выполнять даже такие обычные действия, как причесывание, чистка зубов, прием пищи, не рискуя при этом вызвать новый приступ. Некоторые больные не выдерживают и пытаются покончить жизнь самоубийством.

Эд страдал от этой болезни в течение семи лет, короткие периоды облегчения сменялись ухудшениями. В это время Президент Нейтан Норр почему-то решил (возможно, на основе замечаний других), что болезнь Эда была скорее эмоционального, а не физического свойства. Однажды он разговаривал с Эдом, расспрашивая его о семье и болезни. Эд уверил его, что семейная жизнь не имеет никакого отношения к болезни, что он может наслаждаться отдыхом, а приступ приходит без предварительных признаков в любую минуту. Президент, однако, не принял во внимание объяснения Эда и сообщил ему, что решил послать его на некоторое время на фабрику в переплетный отдел, чтобы дать ему возможность больше заниматься физической деятельностью.

Тогда Эду было за шестьдесят, он уже некоторое время принимал сильные лекарства, прописанные врачом, чтобы приглушать болезненные приступы; иногда ему приходилось несколько дней оставаться в постели. Теперь же его послали в переплетную мастерскую, где он должен был стоять у переплетного конвейера и подавать в машину материал. Он делал это в течение нескольких месяцев, стараясь как можно лучше справиться с этим «теократическим» заданием. Но, как он сказал мне, это впервые заставило его осознать, насколько всецело организация управляла его жизнью. На его попытки объясниться не обращали внимания и вопреки здравому смыслу послали делать работу, самую непригодную для человека с такой болезнью.

Через несколько лет, когда он был на грани полного отчаяния, то узнал о нейрохирурге из Питтсбурга, который разработал микрохирургическую операцию, помогающую справиться с этой болезнью. Эду сделали такую операцию, куда входило удаление части черепа (разрез делали рядом с главной артерией мозга, которая идет параллельно воспаленному нерву), и он выздоровел полностью. Он не ожидал никаких извинений со стороны организации за ее отношение к его мучительной проблеме. Он их и не получил.

Поскольку наши рабочие места, как во время написания справочника, так и впоследствии, находились рядом, мы регулярно разговаривали, делились интересными находками в исследованиях. Писательский комитет Руководящего совета давал нам совместные задания, например, написание «Комментария к письму Иакова». В разговорах мы не всегда во всем соглашались, но это не влияло на нашу дружбу и взаимное уважение.

Я говорю обо всем этом потому, что Эд Данлэп был одним из тех, кто знал, как глубоко было мое беспокойство по поводу того, что я видел в организации, а особенно – в Руководящем совете. Он разделял эту тревогу. Как и меня, его волновало, что он не может привести многое из того, что видел и слышал, в согласие с Писанием.

Хотя он состоял в организации с начала 1930-х годов, он не считал, что относится к числу «помазанных». Однажды в конце 1970-х годов я говорил с ним об этом, и он сказал, что в то время, когда он стал членом организации, «Сторожевая Башня» учила, что есть два класса, которые унаследуют вечную жизнь: «избранные» (в числе 144 000 человек) и «великое множество» из Откровения, главы 7. «Великое множество» состояло (по словам журнала) из христиан, у которых вера была меньше, чем у избранных, и поэтому, хотя их и ожидает небесная жизнь, «великое множество» не входит в число тех, кто будет править с Христом как цари и священники. Поскольку один класс был явно выше, чем другой, Эд, конечно же, заключил, что принадлежит к более низкому классу, к «великому множеству».

Настал 1935 год, и судья Рутерфорд на конгрессе в Вашингтоне провозгласил «открытую истину» о том, что «великое множество», согласно Писанию, должно было жить не на небесах, но на земле. Как сказал Эд, у него неизменно была надежда на небесную жизнь, он всегда считал, что нет ничего чудеснее, чем служить в присутствии Бога вместе с его Сыном. Но из-за изменений во взглядах организации он подавил свои ожидания и принял то, что, как ему сказали, составляет надежду «великого множества».

Только в 1979 году он окончательно решил, что никакая человеческая организация не сможет изменить приглашения, выраженного в Писании, не в состоянии отнять надежду, которую Библия давала каждому, кто ее принимал, несмотря на его положение. Итак, спустя 44 года он начал принимать хлеб и вино на Вечере Господней, что среди Свидетелей Иеговы могут делать только «помазанные».

Когда кто-то спрашивает: «А как узнать, „помазанный“ ли ты, обладаешь ли жизнью на небесах или нет?», обычным ответом будет ссылка на утверждение Павла из Римлянам 8:16,17. Официальное учение гласит, что «свидетельство Духа» имеют только 144 тысячи «помазанных», и благодаря этому свидетельству они узнают, что входят в состав избранных к небесной жизни. Все другие считаются только «будущими» детьми Божьими, и надежды их должны быть земными.

Когда Эд прочитал весь текст Римлянам с самого начала главы, ему стало совершенно ясно, что апостол Павел действительно писал о двух классах людей. Но эти классы разделялись не по принципу небесных или земных надежд о будущей жизни. Разделение было таково: с одной стороны, люди, водимые Духом Святым, с другой - те, кем управляет греховная плоть. Апостол противопоставлял здесь не надежду небесной жизни надежде земной, а саму жизнь и смерть, дружбу с Богом и вражду с ним. Как говорится в стихах с 6 по 9: «Помышления плотские означают смерть, а помышления духовные - жизнь и мир, потому что помышления плотские означают вражду с Богом, поскольку плоть не подчиняется закону Бога, да и, по сути, не может подчиняться. Стало быть, живущие по плоти не могут угодить Богу. Но вы живёте не по плоти, а по духу, если дух Бога на самом деле обитает в вас. Но если кто не имеет духа Христа, то он и не принадлежит ему».

Павел говорил здесь не о небесной или земной жизни, а просто о том, живет ли человек Духом Божьим или «помышлениями плотскими». Павел ясно дал понять, что возможно либо одно, либо другое: либо у человека Дух Божий, который приносит свой плод, либо человек находился во вражде с Богом и не принадлежал Христу. Без этого Духа не могло быть «жизни и мира», только смерть. Если же в человеке жил Дух Божий, тогда он был сыном Божьим, так как в стихе 14 Павел говорит: «Все ведомые Божьим духом - сыновья Бога».[1]

Как заметил Эд, Павел утверждал, что не «некоторые», а все, ведомые Божиим духом, - сыны Божии, его дети. Поэтому у «ведомых» Его духом в жизни появится свидетельство его плода; это похоже на то, как Библия говорит, что Авель, Енох, Ной и другие «получили о себе свидетельство», что были угодны Богу (Евр. 11:1-7).

Важность этих моментов станет понятной в ходе дальнейшего развития событий. Здесь же достаточно будет сказать, что Эд Данлэп, в общем, разделял мое беспокойство, особенно по поводу проявлений догматизма и авторитарности. Он так же, как и я, считал, что человеческая власть, выходя за установленные ей пределы, неизбежно умаляет роль Иисуса Христа как Главы христианского собрания.

Спустя некоторое время после моего возвращения из Африки к нам в штаб-квартиру заехал один мой давний друг. Его звали Рене Васкес, я знал его около 30 лет. Мы познакомились в городе Майягуэс (Пуэрто-Рико), где он жил с отцом. Когда Рене был подростком, школьником, его отец женился вторично. И отец, и мачеха были против того, чтобы он занимался со Свидетелями Иеговы. Они так сильно сопротивлялись этому, что однажды вечером, после занятия у одного Свидетеля-миссионера, он почувствовал, что не в состоянии идти домой. Он провел ночь на скамейке на городской площади. На следующее утро он пришел к своему дяде, попросил разрешения жить у него и получил согласие. Хотя дядя не слишком одобрял Свидетелей Иеговы, но был человеком терпимым. Закончив среднюю школу, Рене немедленно занялся «пионерским служением».

Посетив в 1953 году конгресс в Нью-Йорке, он решил остаться в США, познакомился в Мичигане с молодой девушкой, женился, и они вместе стали «пионерами». Их пригласили работать с испаноязычными собраниями на западе Соединенных Штатов, затем они учились в Школе Галаад и были направлены в Испанию. Вскоре Рене был назначен районным надзирателем в этой стране. Деятельность Свидетелей Иеговы была там официально запрещена законом, так что он и его жена Элси путешествовали по всей Испании, все время проверяя, не следит ли за ними полиция, постоянно осознавая опасность того, что их могут раскрыть, арестовать или депортировать. Все собрания проводились нелегально. После нескольких лет такой подпольной деятельности нервы Рене расшатались, и он находился на грани нервного срыва. К тому времени они с женой провели в Испании семь лет. Из-за состояния здоровья Рене, а также из-за некоторых обстоятельств в семье Элси они вернулись в США, оплатив дорогу из собственного кармана, и по прибытии у них совсем не осталось средств к существованию.

После возвращения единственной работой, которую Рене смог найти, была работа грузчика на сталелитейной фабрике. Поскольку физически он был не очень крепким человеком, здоровье подвело его уже на второй день, и он попал в больницу. Позднее он нашел другую работу, и, как только финансовые проблемы были улажены, они с женой немедленно вернулись к «пионерскому» служению, затем к работе в районе и области, и, наконец, их пригласили работать в Бруклине, в главном управлении. Рене стал руководителем Служебного стола и заботился о нуждах всех испаноязычных собраний в Соединенных Штатах, которые насчитывали около 30 000 Свидетелей. Он служил там, пока в 1969 году не забеременела его жена, и они были вынуждены оставить «вефильское служение».

Рене сказал мне, что постарается остаться в Нью-Йорке не потому, что ему нравится город, а потому, что он хотел бы по-прежнему быть полезным для штаб-квартиры. Получилось так, что через несколько лет он работал для Общества два дня в неделю, выполняя переводы на испанский язык, руководя записями драм на испанском языке для областных конгрессов, частично исполняя функции областного и районного надзирателя в испаноязычных собраниях Нью-Йорка.

Некоторое время он провел в Португалии, и, когда португальские собрания окрепли, он, немного подучив язык, помогал им.

Я серьезно сомневаюсь, что за 30 лет членства Рене в организации у кого-либо в Пуэрто-Рико, Испании или США были причины для недовольства его служением. Будучи по натуре довольно мягким, он в то же время был человеком принципов. Он научился быть твердым, не становясь, однако, при этом жестким или резким. Даже при сложившейся ситуации, о которой пойдет речь ниже, я сомневаюсь, что кто-то из работавших с Рене Васкесом станет отрицать правдивость этой характеристики. Если у него и был какой-то заметный недостаток, то, как признавал сам Рене, он заключался в его чрезмерной уступчивости: он никогда не отказывался помочь другим, особенно когда дело касалось Общества. Сейчас Рене считает, что от этого пострадала его семейная жизнь.

Один пример: они с женой несколько лет работали без отпуска, и Рене решил поехать в Испанию отдохнуть. Незадолго до предполагаемого отъезда позвонил Харли Миллер, глава Служебного отдела, и попросил Рене заняться кое-какой работой именно в это время. Рене решил, что должен согласиться, поскольку он и раньше никогда не отказывался от заданий «организации Господа». Его жена поехала в Испанию со своей мамой.

Рене жил неподалеку от аэропорта Ла Гуардия, и члены Руководящего совета, включая Харли Миллера, часто просили встречать и отвозить их в Вефиль, когда они возвращались из поездок. Какие-то самолеты прибывали уже заполночь, иногда и под утро. Рене настаивал на том, чтобы встречать и меня тоже, и я соглашался из-за нашей давней дружбы - до тех пор, пока не узнал, в какой степени другие использовали его готовность помочь. По-моему, его эксплуатировали, пользуясь его добротой. С тех пор, за редкими исключениями, я старался добираться до Вефиля другими средствами.

Мне кажется, что если бы можно было узнать мнение Руководящего совета о том, кто стали главными участниками «заговора против организации» (для подавления которого они приняли такие радикальные меры), все показали бы на нас троих - Эда, Рене и меня. Тем не менее, втроем мы не собирались ни разу. За весь описываемый промежуток времени я, может быть, два раза подолгу говорил с Рене; то же можно сказать о разговорах Эда и Рене. Какую же зловещую деятельность мы вели?

А вот какую: мы просто обсуждали Библию как друзья, причем друзья давние. В тот день, когда вечером Рене зашел к нам в комнату, он посетил семинар для старейшин, организованный Обществом. Мы поговорили о его впечатлениях, которые были, в основном, благоприятными. Однако во время разговора он сказал: «У меня такое ощущение, будто мы почти поклоняемся цифрам. Мне иногда хочется вообще отменить отчеты». Под отчетами он подразумевал систему, согласно которой каждый Свидетель сдавал листок бумаги, на котором указывал, какую «свидетельскую» деятельность провел, включая затраченное время, распространенную литературу и т. д. [2]

Я вспомнил некоторые моменты, прозвучавшие на предыдущем районном конгрессе о «вере и делах», и мы поговорили об этом; кроме того, мы упомянули о том, что апостол писал по этому поводу в Послании к Римлянам. По-моему, учение апостола прежде всего призывало к утверждению людей в вере; когда это произойдет, последуют и дела - ибо подлинная вера действенна и активна так же, как и подлинная любовь. Можно постоянно заставлять людей выполнять определенные дела, и под давлением они будут делать это. Но где свидетельство, что эти дела побуждаются верой и любовью? А если дела мотивируются не верой и любовью, насколько они угодны Богу?

Казалось очевидным, что дела веры должны быть спонтанными, а не систематизированными, подчиненными определенной форме; их нельзя выполнять просто из-за следования некоему расписанию деятельности, составленному другими людьми. В упорядоченной организации работы нет ничего плохого, но она не должна принуждать людей и развивать комплекс вины в каждом, кто ей не следует. Чем теснее люди пытаются следить за жизнью и деятельностью братьев-христиан, тем успешнее они вытесняют всякую возможность для веры и любви побуждать и управлять их делами. Я признал, что гораздо труднее утверждать людей в вере и в любви к Писанию, чем просто выступать с «ободряющими» речами или вызывать у слушателей чувство вины; но, судя по тому, что написал апостол, этот более трудный, основанный на Писании путь и был единственно мудрым.

Таково было содержание нашей беседы. Письменные отчеты Свидетелей послужили его началом, но в дальнейшем разговоре они не фигурировали. Когда я позднее встретил Рене, он сказал, что начал смотреть на вещи в свете учений Павла, приведенных в письме Римлянам, и теперь с гораздо большим удовольствием выполняет свою работу областного и районного надзирателя и его беседы со старейшинами обретают новый смысл.

Через несколько недель мы с женой были приглашены к нему на обед. Хотя в течение первых лет жизни в Нью-Йорке наши две супружеские пары вместе посещали одно испаноязычное собрание в Куинсе, позже наши встречи стали единичными, случайными. И до, и после обеда Рене хотел поговорить о значении письма Римлянам. Так же, как в разговорах с женой, хоть и в меньшей степени, я чувствовал, что должен отвечать на его вопросы, а не избегать определенных тем. Мы были знакомы 30 лет и я знал, что он серьезно изучает Библию. Я говорил с ним как друг, а не представитель организации; и при обсуждении Слова Бога считал, что прежде всего обязан Богу, а не людям, не организации. Если бы я не рассказывал людям о том, что считаю ясными учения Писания, то каким образом я мог бы повторить слова Павла Эфесянам, записанные в Деяниях 20:26,27: «Поэтому сегодня я призываю вас в свидетели того, что я чист от крови всех, потому что я не уклонялся от того, чтобы возвещать вам всю волю Бога». Павел знал, что именно поэтому о нем распускали злостные сплетни в ефесской синагоге (Деяния 19:8,9). Я предполагал, что и мои слова могут привести к подобным результатам.

Среди других отрывков мы с Рене обсудили начало восьмой главы послания к Римлянам. Мне было интересно, что с учетом контекста он думает о стихе 14, о сыновних отношениях с Богом. Он никогда раньше не рассматривал этот стих в контексте (что, пожалуй, можно сказать почти обо всех Свидетелях Иеговы), и теперь, когда он прочитал этот стих, его реакция была совершенно неадекватной. То, что другим покажется очевидным, может ошеломить Свидетеля Иеговы как откровение. Рене сказал: «Изучая христианские Писания, я годами чувствовал, что противлюсь Святому Духу. Бывало, я читаю, примеряю прочитанное к себе и вдруг останавливаюсь с мыслью: но ведь это все не для меня, а только для „помазанных“».

И он, и я, и Бог знаем, что я никоим образом не убеждал его посмотреть на все по-новому. Его убедили именно слова апостола в Библии, прочитанные в контексте. Когда мы потом случайно встретились, он сообщил, что с того момента все Писание целиком для него ожило и обрело гораздо большее значение.

Это может показаться странным, но если Свидетель Иеговы, не принадлежащий к числу «помазанных», вдруг придет к выводу, что все слова Нового Завета действительно обращены и относятся непосредственно к нему, причем не «заочно», а напрямую, то откроется дверь для целого потока вопросов, на которые он так давно жаждал получить ответы, но не осмеливался задать.

Когда я смотрю на то, что в последние годы было сделано для поддержания взглядов Общества, на все манипуляции фактами из Писания, я чувствую удовлетворение от того, что хотя бы до некоторых донес слова Писания по этому вопросу, несмотря на то, что это могло осложнить мое положение в организации.

4 марта 1980 года я подал заявление в Комитет по кадрам Руководящего совета с просьбой предоставить нам с женой длительный отпуск с 24 марта по 24 июля. Мы оба чувствовали, что по состоянию здоровья нам необходим продолжительный отдых. Я также надеялся, что за это время посмотрю, можно ли будет найти работу и жилье где-то в другом месте, если нам придется оставить деятельность в главном управлении. Все наши сбережения состояли из 600 долларов на банковском счете и автомобиля, которому было семь лет.

Еще раньше, во время конгресса в Алабаме, мы познакомились со Свидетелем по имени Питер Грегерсон. Впоследствии он пару раз приглашал нас в город Гадсден (штат Алабама), чтобы я смог выступить в местных собраниях. У Питера была небольшая сеть супермаркетов в штатах Алабама и Джорджия. В 1978 году, во время «зональной поездки», мы встретились с Питером и его женой в Израиле и в течение двух недель путешествовали по библейской земле.

В то время Питер выражал серьезное беспокойство по поводу влияния на людей предсказаний о 1975 годе. По его мнению, со стороны Общества было бы огромной ошибкой, если бы руководство продолжало настойчиво говорить о дате 1914 года, поскольку разочарование по поводу 1975 года покажется пустяком по сравнению с тем, если Обществу придется отойти от хронологии 1914 года. Я признал, что его оценка была несомненно верной, и дальше мы в этот вопрос не углублялись.

Когда Питер узнал о нашем плане взять отпуск, он пригласил нас на некоторое время к себе и приготовил для нас передвижной домик, принадлежавший его сыну. Он предложил мне кое-какую работу у себя во дворе, чтобы частично компенсировать наши расходы и в то же время дать мне возможность заняться физическим трудом, рекомендованным врачами после недавнего обследования.

Отец Питера стал Свидетелем Иеговы, когда он сам был еще ребенком; с четырех лет родители брали его с собой на собрания. В молодости он стал «пионером» и даже после того, как женился и родился его первый ребенок, он пытался продолжать эту полновременную деятельность и зарабатывал на жизнь, работая уборщиком.[3] Общество посылало его в «проблемные» области Иллинойса и Айове, чтобы помочь там справиться с тяжелыми обстоятельствами и укрепить некоторые собрания. В 1976 году он был в составе группы старейшин, приглашенных в Бруклин для обсуждений с Руководящим советом. Однако приблизительно через год после этого семинара он решил отказаться от должности старейшины собрания. Незадолго до этого он передал брату управление своей компанией и освободившееся время использовал для более глубокого изучения Библии. Его тревожили некоторые учения организации, и он хотел еще раз убедиться в правоте этих учений, укрепить свое доверие к религии всей своей жизни (тогда ему было чуть больше 50 лет).

В результате произошло нечто совершенно противоположное. Чем больше он изучал Писание, тем больше убеждался, что в теологических положениях организации были допущены серьезные ошибки. Он принял определенное решение. Как он сам сказал мне об этом: «Я просто не могу заставить себя стоять перед людьми и проводить занятия по вопросам, для которых я не вижу библейского основания. Я бы чувствовал себя лицемером, если бы так поступал, и совесть не позволяет мне этого делать».

Хотя, впервые услышав о его решении, я советовал ему передумать, я не мог отрицать правомерности его сомнений и не уважать его убеждений и неприятия лицемерия. Он достиг перекрестка на своей дороге раньше, чем я.

Это был человек, которого организация впоследствии причислила к категории «злых», «развращенных», таких, с кем нельзя было даже есть вместе. Как раз то, что в 1981 году я пообедал с ним в ресторане, и привело меня к суду и исключению из организации.

В апреле 1980 года, когда мы находились в отпуске в Гадсдене, я впервые услышал о неких странных происшествиях в Бруклине. Начиналась ожидавшаяся буря. 



[1] Сравните употребление апостолом того же выражения «ведомые духом» в описании контраста между греховной плотью и Божьим духом в Галатам 5:18, где говорится: «Если же вы ведомы духом, то вы не под законом». Если мы скажем, что это относится не ко всем христианам, а только к избранным, то этим оставим всех остальных верующих все еще под законом и проклятием этого закона.

[2] Невозможно отрицать то значение, которое придается этим отчетам. Каждый Свидетель отчитывается перед своей собранием, каждое собрание - перед филиалом своей страны, каждый филиал посылает подробный ежемесячный отчет в международную штаб-квартиру, где эти отчеты объединяются, выводятся средние цифры, определяется процент роста. Отчеты изучаются с таким же живым интересом, с каким крупная корпорация изучает цифры роста производительности и своего бизнеса. Всякие отклонения или снижение числа отчетов Свидетелей, а также количества часов их деятельности или распространенной литературы становятся причинами беспокойства. Представители филиалов чувствуют себя неловко, если в их стране ежемесячные отчеты не показывают прироста или, еще хуже, выявляют снижение.

[3] У них с женой сейчас семеро детей и около семнадцати внуков.

ИНКВИЗИЦИЯ

«Когда [Иисус] выходил оттуда, книжники и фарисеи, сильно тесня его, стали засыпать его многими другими вопросами, поджидая случая поймать его на слове» (Луки 11:53, 54).

Инквизиция (в одном из своих значений) - это расследование личных убеждений и верований человека (от лат. inquisitio - розыск). В историческом плане ее целью была не помощь человеку и не предоставление ему основания для рассуждений, а обвинение в преступлении, осуждение как еретика.

Часто для того, чтобы начать расследование, вовсе необязательно, чтобы человек подрывал основы, злобствовал или просто открыто высказывал свои взгляды: достаточно всего лишь подозрения. В конце концов, оказывается, подозреваемый не имел никаких прав: инквизиторы могли «копаться» даже в его частных разговорах с близкими друзьями.

Но свое отвратительное имя в истории испанская инквизиция заслужила не только ужасающими наказаниями. Этому способствовали также авторитарный подход и надменные методы расследования с единственной целью, которую так часто ревностно преследовал религиозный суд - обвинить в преступлении. Сегодня средневековые пытки и жестокие наказания запрещены законом. Но авторитарный подход и надменные методы расследования все еще могут практиковаться, оставаясь, по всей видимости, безнаказанными.

Я вспоминаю статью из журнала «Пробудитесь!» за 22 января 1981 года под названием «В поиске законодательных корней». В ней подчеркивались прецеденты из закона Моисея. Кроме всего прочего там говорилось:

«Поскольку местный суд располагался у городских ворот, не стояло даже вопроса о том, быть или нет суду публичным (Втор. 16:18-20). Без сомнения, присутствие на суде публики побуждало судей к более справедливому и тщательному расследованию - тому, чего часто не происходит при тайных, закрытых слушаниях дела».

В литературе Общество превозносило этот принцип, но в реальной практике он полностью отвергался. Как сказал Иисус, «они говорят, но не делают» (Матф. 23:3). Свидетельства показывают, что предпочтения всегда заслуживали «тайные, закрытые слушания». На такие процедуры подталкивает только одно: страх перед силой истины. Такие методы служат интересам тех, кто добивается не справедливости или милости, а обвинения.

Спустя четыре недели с начала нашего отпуска в Алабаме мне позвонил Эд Данлэп и после нескольких общих фраз сообщил, что два члена Руководящего совета, Ллойд Бэрри и Джек Барр, пришли к нему в кабинет и приблизительно в течение трех часов расспрашивали о его личных убеждениях. Когда Эд поинтересовался, какова цель этого допроса «с пристрастием», его уверили, что они просто хотели узнать его мнение о некоторых вопросах. Они не объяснили ему, что послужило причиной этих расспросов. Несмотря на их заверения в том, что беседа носила чисто информативный характер, у Эда создалось четкое впечатление, что это было лишь началом действий организации, которые вполне могут оказаться чем-то вроде карающей инквизиции. Его спросили, что он думает об организации, об учении 1914 года, о двух классах христиан, о надежде на небесную жизнь и т. д.

По вопросу организации он сказал, что больше всего его беспокоит то, что члены Руководящего совета уделяют явно недостаточно внимания и времени изучению Библии. По его мнению, на них лежит ответственность перед братьями за то, что они все свое время отдают бумагам и прочим делам, вытесняя, таким образом, изучение Библии. Что касается 1914 года, он откровенно признал, что именно в этом вопросе следует удерживаться от догматических заявлений. Он спросил Ллойда Бэрри и Джека Барра, убежден ли сам Руководящий совет в том, что эта дата действительно является несомненной и твердой. Они ответили, что «хотя у одного-двух членов имеются сомнения, но Руководящий совет в целом полностью поддерживает эту дату». Он сказал им, что если бы высказались другие работники писательского отдела, то стало бы очевидным, что почти у всех по определенным вопросам были разные мнения.

Затем Альберт Шрёдер и Джек Барр лично расспросили каждого члена писательского отдела. Никто из них не признался, что сомневается в некоторых учениях организации, хотя раньше, в частных разговорах буквально все они, по крайней мере, по одному вопросу высказывали свою точку зрения, отличающуюся от взглядов организации. Ирония всего происходящего заключалась в разделении мнений внутри самого Руководящего совета, о чем участники расследования ни разу не обмолвились тем, кого расспрашивали.

Я знал, что Лайман Суингл, координатор Писательского комитета Руководящего совета и координатор писательского отдела, находился в это время в зональной поездке. Меня удивило, что такое интенсивное расследование могло начаться в его отсутствие. Тем не менее, члены Руководящего совета, проводившие расследование, так и не объяснили, что же случилось такого необычного, что привело к всеобщим расспросам. Из опыта работы в организации я знал: отсутствие объяснения их действиям было сигналом того, что все происходившее было не таким уж безобидным. Когда все выйдет наружу, это может оказаться губительным для тех, кто попадет под раздачу. Поэтому 21 апреля 1980 года я позвонил из Алабамы в бруклинскую штаб-квартиру и попросил соединить меня с членом Руководящего совета Дэном Сидликом, но оператор Общества ответил, что соединение с ним в данный момент невозможно. Тогда я попросил к телефону члена Руководящего совета Альберта Шрёдера, который в том году исполнял обязанности председателя. С ним также нельзя было поговорить. Я попросил оператора передать им, что жду от них звонка.

На следующий день позвонил Альберт Шрёдер.

Перед тем, как написать о нашем разговоре и о том, как председатель Руководящего совета ответил на мои вопросы, позвольте мне рассказать то, о чем я узнал впоследствии. О том, что уже произошло и происходило в то самое время, пока он говорил со мной.

14 апреля, за восемь дней до звонка Шрёдера, в бруклинский Служебный отдел позвонил Свидетель из Нью-Йорка по имени Джо Гуд. Он разговаривал с Харли Миллером, членом Комитета служебного отдела, состоящего из пяти человек [1], и сообщил ему, что его товарищ по работе, кубинский Свидетель по имени Умберто Годинес, рассказал об одном разговоре со своим другом, членом вефильской семьи, высказавшим взгляды, которые во многом отличались от учений организации. Миллер посоветовал Гуду попытаться узнать у Годинеса имя этого Свидетеля. Таким образом, на свет появилось имя Криса Санчеса. Годинес также сказал, что в разговоре упоминались имена Эда Данлэпа, Рене Васкеса и мое.

Миллер посоветовал Гуду и Годинесу не пытаться вести дальнейшее расследование в отношении названных лиц и не распространяться в беседе с братьями. Миллер не обсудил это с хорошо ему знакомым Эдом Данлэпом, который работал в здании напротив. Он не позвонил Рене Васкесу, с которым был знаком уже много лет и чьими добровольными услугами шофера регулярно пользовался. Он не попытался побеседовать и с Крисом Санчесом, работавшим на фабрике Общества, с которым можно было легко связаться по телефону.

Сначала он поговорил с членами Комитета служебного отдела, спросив их, располагают ли они подобной информацией. Затем он пошел к председателю Руководящего совета Альберту Шрёдеру. Было решено пригласить Годинеса с женой в главное управление для беседы с Миллером. Крису Санчесу, Эду Данлэпу, Рене Васкесу и мне ничего не сказали.

Председательский комитет, очевидно, посчитал нежелательным действовать по-дружески, т. е. стремиться не доводить дело до серьезной проблемы. Во время беседы с супругами Миллер предложил Годинесу позвонить Рене Васкесу и «тактично» поинтересоваться, может ли тот высказаться по данному вопросу. Миллер полагал, что сам он этого делать не должен; он также не счел нужным позвонить Эду Данлэпу или перейти через дорогу и поговорить с ним. Годинес позвонил Рене, и цель была достигнута: ответ Рене был таким, что ему уже можно было предъявить обвинение.

15 апреля была устроена еще одна встреча с супругами Годинес, на этот раз на ней присутствовал Комитет председателя в составе членов Руководящего совета Шрёдера, Сьютера и Клейна. До сих пор ничего не было сообщено ни Рене, ни Эду, ни Крису, ни мне. Беседа продолжалась в течение двух часов и записывалась на пленку. Из воспоминаний и впечатлений Годинеса они узнали о его разговоре с земляком и давним другом Крисом Санчесом, состоявшемся после обеда в доме Годинесов. Был обсужден ряд противоречивых моментов. В рассказе Годинеса много раз упоминались имена Рене, Эда Данлэпа и мое. В конце записи все три члена Руководящего совета похвалили чету Годинесов за их преданность и выразили свое недовольство теми, о ком шла речь во время беседы.

Как и Миллер, члены Комитета председателя Руководящего совета не сделали никакой попытки поговорить с Крисом Санчесом, о котором они знали только понаслышке. Они не попытались связаться ни с Рене Васкесом, ни с Эдом Данлэпом, ни со мной - с теми, о ком они получили сведения из третьих рук. Тем не менее, на следующий день, 16 апреля 1980 года на очередном заседании Руководящего совета Комитет председателя устроил прослушивание всей двухчасовой записи беседы с Годинесами (на заседании отсутствовали Милтон Хеншель, Лайман Суингл и я). Все это произошло за неделю до того, как Шрёдер говорил со мной по телефону, причем позвонил он по моей просьбе.

После того, как члены Руководящего совета прослушали эту запись, начались расспросы: сначала Эда Данлэпа, а потом и всех работников писательского отдела. Именно эта запись побудила начать расследование, которым занялись члены Руководящего совета  Бэрри, Барр и Шрёдер. Тем не менее, они не обмолвились о записи даже тогда, когда Эд Данлэп поинтересовался у Бэрри и Барра о причине расспросов. Почему?

Действия предпринимались быстро, согласованно, в широком масштабе. Теперь расспросам подверглись Крис Санчес, Нестор Куилан и их жены. Крис и Нестор работали в отделе испаноязычных переводов, где Рене служил два дня в неделю. Тогда Харли Миллер позвонил Рене и попросил зайти к нему в кабинет, сказав: «Мы хотим узнать твое мнение по некоторым вопросам».

Комитет председателя организовал специальные комиссии для расследования всех этих случаев. За исключением Дэна Сидлика, все члены этих комиссий были работниками штаб-квартиры, не входящими в состав Руководящего совета. Руководящий совет через Комитет председателя управлял всеми действиями, но сам оставался на заднем плане. Теперь он организовал прослушивание отрывков двухчасового интервью для различных членов этих комиссий по расследованию с тем, чтобы лучше подготовить их для выполнения своей задачи. Именно поэтому, расспрашивая Санчеса, Куилана и Васкеса, члены комиссий постоянно упоминали меня и Эда Данлэпа. Тем не менее, Комитет председателя все еще не считал нужным сообщить нам о существовании записи. Почему?

Цель комиссий по расследованию была очевидна из сути расспросов. Комиссия, которая беседовала с Нестором Куиланом, попросила его описать личные разговоры с Эдом Данлэпом и со мной. Он ответил, что, по его мнению, никто не имеет права интересоваться его личными разговорами. Он ясно дал понять, что, если бы в них прозвучало нечто дурное или «греховное», он, несомненно, сообщил бы им об этом, но такого, безусловно, не было. Члены комиссии сказали, что ему следует «способствовать делу, иначе он может подвергнуться лишению общения». «Лишению общения? - спросил Куилан. - За что»? «За то, что ты покрываешь отступничество», - ответили ему. «Отступничество? В чем отступничество? Кто отступники»? Ему ответили, что личности еще предстоит установить, но в их существовании никто не сомневается.

Это похоже на то, как человеку угрожают тюрьмой, если он не будет помогать расследованию и отвечать на вопросы относительно определенных людей. Когда же этот человек спрашивает, за что его могут посадить в тюрьму, ему отвечают - за соучастие в ограблении банка. Он спрашивает: «Какого банка? Кто грабил?», а ему отвечают: «Ну, мы еще не знаем, какой банк и кто ограбил, но уверены, что ограбление где-то произошло; и если вы не будете отвечать на наши вопросы, мы обвиним вас в соучастии и посадим в тюрьму».

Нестор объяснил, что занимался в Школе Галаад; Эд Данлэп был одним из его инструкторов, так что он знаком с ним с тех времен. Меня же он знал с той поры, когда я был миссионером и надзирателем филиала в Пуэрто-Рико. Он признал, что общался с нами обоими, но во всех разговорах не содержалось ничего дурного или греховного, и они были его личным делом.

Судебный механизм организации работал стремительно и в полную силу, когда 22 апреля Альберт Шрёдер позвонил в ответ на мою просьбу. Будучи председателем Руководящего совета, он лучше кого-либо был осведомлен обо всем происходящем, поскольку все комиссии по расследованию находились под руководством Комитета председателя.

За неделю до нашего телефонного разговора ему было известно, что его комитет предоставил для прослушивания Руководящему совету упомянутую двухчасовую запись. Он знал, что все комиссии по расследованию были «подготовлены», прослушав отрывки этой записи. В то время, когда он говорил со мной, эти комиссии упоминали в своих расспросах имя Эда Данлэпа и моё. Он был в курсе того, что на этих слушаниях звучало исключительно серьезное обвинение в «отступничестве». Он должен был осознавать, как сильно это повлияет на нас двоих, с кем он был знаком не один десяток лет и кого называл своими «братьями». Что же он сказал мне во время телефонного разговора? Судите сами.

После краткого обмена приветствиями я спросил: «Берт, что происходит в писательском отделе?» Он ответил так: «Ну… Руководящий совет решил, что неплохо было бы провести в отделе расследование, посмотреть, как улучшить там координацию, сотрудничество и продуктивность… и… посмотреть, нет ли у братьев сомнений по каким-либо вопросам».

Последнее предложение о тех, у кого есть сомнения, прозвучало практически мимоходом, как будто являлось не столь важным. У него была явная возможность сообщить мне факты о происходящем, но он предпочел этого не делать. Тогда я спросил, почему понадобилось такое крупномасштабное расследование. Он мог еще раз мне все честно объяснить, но он сказал: «Ну, отдел работает не так продуктивно, как должен бы. Книга для летнего конгресса не успевает на фабрику в срок».

И опять он предпочел уклониться вместо того, чтобы прямо ответить на вопрос. На его заявление я заметил, что в этом ничего необычного нет, но в прошлом году обе книги - «Комментарий к письму Иакова» (Эда Данлэпа) и «Выбирать наилучший путь жизни» (Рейнхарда Ленгтата) - поступили на фабрику точно в срок, к началу января. (Я знал об этом, поскольку в мои обязанности входило проследить, чтобы эти книги были закончены вовремя; книгу, которая должна была выйти в 1980 году, «Счастье: как его найти», писал Джин Смолли, который никогда раньше над книгами не работал, и этим проектом руководил не я). Я добавил, что не понимаю, почему подобное могло послужить причиной расследования.

Шрёдер продолжал: «Некоторые из братьев недовольны тем, как редактируются статьи. Рей Ричардсон сказал, что сдал статью (он назвал тему статьи) и ему очень не понравилось, как эта статья была обработана». Я сказал: «Берт, если ты вообще что-то знаешь о писателях, тебе должно быть известно, что никому из них не нравится, когда его материал подвергается правке. Но и в этом нет ничего нового: в писательском отделе это происходит с самого начала. А что об этом думает Лайман [Суингл - координатор писательского отдела]»? Он ответил: «А Лаймана сейчас нет». «Я знаю, что его нет, - сказал я, - он в зональной поездке. Ты ему написал»? «Нет», - ответил он. Тогда я сказал: «Берт, мне все это кажется очень странным. Если бы, например, Милтон Хеншель [координатор Издательского комитета, руководящего всей работой фабрики] был в отъезде и еще одного члена Издательского комитета, скажем, Гранта Сьютера, тоже не было на месте, а кто-нибудь сообщил бы в Руководящий совет, что фабрика работает не так продуктивно, как должна бы, - неужели ты думаешь, что Руководящий совет начал бы полное расследование работы фабрики в отсутствие этих двух братьев [я знал, что подобная мысль даже не пришла бы никому в голову]»? Он немного поколебался и сказал: «Ну, Руководящий совет нас об этом попросил, и мы просто составляем для него отчет. Мы будем отчитываться завтра». «Знаешь, я был бы очень признателен, если бы ты за меня сказал, что я думаю по этому поводу, - ответил я. - Мне кажется, что подобные действия без разрешения и ведома Лаймана Суингла - это оскорбление в его адрес как человека, оскорбление годам его служения и его положению». Шрёдер сказал, что передаст это заявление. Я добавил, что, если есть что-то по-настоящему важное, что следовало бы обсудить, я всегда могу приехать. Он спросил: «Правда»? Я ответил: «Конечно. Я просто сяду на самолет и прилечу». Он спросил, не могу ли я приехать в следующую среду. Я ответил: «Какой в этом смысл, если Лаймана все еще не будет»? На этом наш разговор закончился.

У председателя Руководящего совета Свидетелей Иеговы было несколько возможностей открыто и честно ответить на мои вопросы, сказав: «Рей, нам кажется, что возникли очень серьезные проблемы, есть даже обвинения в отступничестве. Я думаю, тебе следует знать, что упоминалось твое имя; и прежде, чем что-либо предпринять, мы посчитали, что по-христиански мы должны сначала поговорить с тобой». Вместо этого он не произнес ничего, ни единого слова, чтобы дать мне понять суть дела. Конечно, он уже не мог сказать начистоту, поскольку он и другие члены Председательского комитета уже привели в действие крупномасштабную операцию: комиссией по расследованию велись записи и расспросы. Проще говоря, картина, описанная мне представителем Руководящего совета, была обманчивой, далекой от действительности. Но я не мог даже предположить, насколько вымышленной она была на самом деле. Скоро я начал об этом узнавать, правда, в основном, не из Руководящего совета, а из других источников.

Если поведение Руководящего совета и Комитета председателя понять было крайне трудно, то еще более необъяснимым - и неизвинительным - мне кажется то, что они не действовали открыто и прямо по отношению к Эду Данлэпу, находившемуся там же, в главном управлении. Когда он спросил Бэрри и Барра о причине их расспросов, они должны были честно рассказать ему, с какой целью Руководящий совет поручил им задавать подобные вопросы, и о каких серьезных обвинениях шла речь. Безусловно, библейские принципы – в том числе утверждение Господа Иисуса о том, что с другими нужно поступать так, как желаешь, чтобы поступали с тобой, - требовали, чтобы кто-то сказал ему прямо в лицо, какие обвинения в «отступничестве» выдвигались за его спиной. Те, кому обо всем было известно, не сочли за лучшее так и поступить. Они предпочитали этого не делать даже спустя месяц после начала событий. Однако имя Эда Данлэпа, так же, как и мое, было передано членам комиссий по расследованию, а затем в правовые комитеты - по крайней мере, дюжине или больше человек, - и все еще ни один член Руководящего совета не подошел к нему, чтобы сообщить, насколько серьезны были обвинения, связанные с его именем. Тем не менее, многие из них встречались с ним ежедневно. Я не понимаю, как такие действия можно считать достойными христианина.

В пятницу 25 апреля, всего через три дня после звонка Шрёдера (по моей просьбе), решением правового комитета (действовавшего по санкции и под руководством Комитета председателя Руководящего совета) лишению общения были подвергнуты Крис Санчес, его жена и Нестор Куилан. Рене и Элси Васкес также были лишены общения по решению другого комитета, а вместе с ними - старейшина собрания, соседнего с тем, где служил Рене Васкес. Имена всех, кроме старейшины, были зачитаны вслух для всего главного управления, и было объявлено о лишении их общения. Таким образом, Руководящий совет сообщил об этом более чем 500 сотрудникам, однако он не посчитал нужным сказать об этом мне. Конечно, в конце концов, я об этом узнал, но из телефонных разговоров с исключенными, а не от коллег по Руководящему совету.

Дайан Биерс, прослужившая в главном управлении десять лет и хорошо знавшая Санчеса и Куилана, описала свои впечатления о событиях 21-26 апреля таким образом:

«Мне кажется, за эту неделю самое сильное впечатление на меня произвело то, как жестоко обращались с этими братьями. Им не было известно время заседания комитета. Вдруг звонил телефон, и Крису надо было отправляться. Потом он возвращался, звонил телефон, и наступала очередь Нестора, и так далее. Всю неделю они были в подвешенном состоянии. Однажды я говорила с Нормой [Санчес], и она сообщила, что комитет хочет побеседовать с ней одной, без Криса, и она не знает, что делать. Я объяснила, что, по-моему, Крис должен всегда быть с ней, потому что иначе у нее не будет свидетеля того, о чем ее спросят и как она ответит. Они могли сказать все что угодно, и она уже не смогла бы доказать обратное. Становилось очевидным, что они пытались настроить Норму против Криса.

Наконец, в пятницу [25 апреля] в 16:45 комитет поднялся на восьмой этаж, где мы работали, и направился в конференц-зал, дверь которого находилась позади моего стола. Некоторое время спустя все начали собираться и уходить домой, но я осталась посмотреть, чем все закончится. Когда Крис, Норма, Нестор и Тони Куилан выходили, я пошла узнать, каков же «вердикт». Я помню, как зашла в кабинет Нестора поговорить с ним и Тони, но они сказали, что мне лучше поскорее уйти, чтобы не было неприятностей, если кто-то увидит, что я общаюсь с ними.

Я шла домой одна, всю дорогу пытаясь справиться со слезами. Я была просто раздавлена: не верилось, что такое могло случиться. Я никогда не забуду этого чувства. Это место долгое время было моим домом, и мне здесь нравилось. А теперь я испытывала такое ощущение, что все вокруг совершенно чужое. Я подумала о словах Христа - «по плодам их узнаете их» - и просто не могла совместить то, что услышала и увидела за эту неделю, с принципами христианской жизни. Все это было чрезвычайно жестоко. Наказали людей, отдавших Обществу многие годы жизни, людей с хорошей репутацией, которых все любили. И все-таки по отношению к ним не было проявлено и грамма милосердия. Это было выше моего понимания.

В тот вечер мне нужно было идти на собрание, но я не пошла, так как была слишком расстроена. Позже, когда Лесли [соседка Дайан по комнате] вернулась с собрания, мы начали разговаривать, и вдруг раздался стук в дверь. Было уже около одиннадцати вечера. Это была Тони Куилан. Не успев войти, она разрыдалась. Она не хотела, чтобы Нестор знал, как ей тяжело. Мы сидели, вместе плакали и разговаривали. Мы сказали ей, что они с Нестором, как всегда, остались для нас друзьями, и постарались успокоить ее, насколько это было возможно. Я плохо спала той ночью и около 2-3 часов утра встала и пошла в ванную. Я просто сидела там и думала обо всем, что произошло, и это казалось мне кошмарным сном - чем-то нереальным.

В субботу утром я пошла навестить Нестора с Тони и Криса с Нормой. Придя к Куиланам, я узнала, что у них только что был Джон Бут [член Руководящего совета]. Его послали сообщить, что Руководящий совет отказал им в апелляции (хотя вечером в пятницу комиссия объявила им, что апелляцию нужно будет подать к восьми часам на следующее утро). Они составили и принесли апелляцию к восьми утра. И тут же комиссия послала к ним Бута с отрицательным ответом. Нестор спросил о причине такого решения, но Бут ответил, что он всего-навсего «мальчик на побегушках», т. е. дал ясно понять, что не желает с ними ничего обсуждать».

Это были люди, являвшиеся членами организации в течение десятилетий, многие годы отдававшие, не жалея времени, всю душу тому, что считали служением Богу. И, тем не менее, всего за шесть дней, с 21 по 26 апреля, все это отметено и их лишили общения. На протяжении этой недели проводящие расследование цитировали отрывки из Писания, и это делалось с единственной целью – обвинить и осудить, в противовес тому, как учил Павел во 2 Тимофею 2:24,25.

Мне кажется, никакой религии не делает чести то, что она не желает терпеливо помочь человеку разобраться в своей жизни с помощью Слова Бога – на протяжении не просто часов или дней, но месяцами и годами, - если этот человек подвергает сомнению основания Писания в области того или иного учения этой религии. Когда те, кто подвергался расспросам в штаб-квартире, пытались обсудить положения Писания, им без лишних слов говорили: «Мы здесь не для того, чтобы обсуждать ваши вопросы по Библии». Харли Миллер сказал Рене Васкесу: «Я не говорю, что я знаток Библии. Я стараюсь следить за публикациями Общества, вот, пожалуй, и все, что я могу делать». При проведении расследования основным вопросом была не верность Богу и его Слову, а верность организации и ее учениям. Для этого, как говорилось ранее, в литературе Общества имелась поддержка.

Можно правдиво сказать, что ни один из лишенных общения и не помышлял о том, чтобы выйти из рядов Свидетелей Иеговы. Они также не помышляли о том, чтобы подталкивать к этому кого-то ещё. Их сокрушённый настрой выражен в письме, которое Рене Васкес написал в качестве апелляции по поводу лишения общения: 



[1] Этот Комитет руководит работой Служебного отдела, членами которого в то время являлись приблизительно 40 человек.

«4 мая 1980 года.

В правовой комитет, Клодиусу Джонсону.

Дорогие братья!

Мне кажется необходимым еще раз апеллировать к разумности наших доводов и беспристрастности решений и показать, что мы - я и моя жена - не виновны в том, в чем нас обвиняют. Честно говоря, мы не понимаем и не знаем, кто является нашими обвинителями.

Во время слушания мы вновь и вновь повторяли от всего сердца, во всей искренностью перед Иеговой Богом, что с нашей стороны сама идея об организации секты или отступничестве совершенно немыслима. Разве не является подтверждением этому мое служение на протяжении последних 30 лет, насыщенное до такой степени, что семье и мирской работе уделялось минимальное внимание? Почему мои недавние действия, а именно, обсуждение библейских вопросов в частных разговорах с близкими друзьями и уважаемыми братьями, вдруг воспринимаются как нападение на организацию и отступничество? Зачем применять такую крайнюю меру, как лишение общения, когда все недопонимание или беспокойство, возникшее в результате опрометчивых разговоров и выражения взглядов, не совпадающих с публикациями Общества, можно было исправить с помощью здравого рассуждения, доброты, подлинной христианской любви и милосердия? Где этот злостный нечестивец, ненавидящий Иегову, бунтарь и делатель беззакония, чуждый покаянию, которого нужно растоптать? Зачем так хладнокровно и немилосердно употреблять официальное определение отступничества для обвинения тех, кто только и делал, что в течение долгих лет преданно, от всей души служил с братьями?

Кто же эти люди, что приносят упреки имени Иеговы и очерняют имя или репутацию организации? Разве эти решительные меры, немилосердные способы действия и клеветнические слухи, отсутствие милости и христианской любви, подозрения, страх и ужас перед инквизиторскими допросами не увеличивают в тысячу раз всякое недопонимание или сопутствующий ущерб, вызванный теми, кто, не подумав, повторял сказанное другими?

Братья, в наших сердцах нет ничего, кроме любви ко всему братству. Мы с женой никогда не составляли и не исполняли никаких злых заговоров, желая внести смуту или беспокойство в их веру. Как бы Иисус Христос поступил в подобной ситуации?

Мне кажется, что основной целью этой комиссии было установить вину, определить наличие отступничества. Несмотря на то, что мы многократно, от всего сердца, уверяли, что путь отступничества для нас немыслим, что такое никогда не входило в наше сознание, комитет продолжал настаивать на этом обвинении. По-видимому, он твердо решил доказать, что мы отступники, считая, что частные разговоры с некоторыми из наших близких друзей на самом деле составляли часть злостного заговора, целью которого было организовать секту или с помощью отступничества внести в организацию разделение. Два раза брат Харольд Джексон приводил пример молодой девушки, совершившей прелюбодеяние; но ее сознание настолько отвергало мысль о прелюбодеянии, что в действительности она верила, что никакого прелюбодеяния не совершала, - хотя была беременной. Он имел в виду, что неважно, насколько чужда нам мысль об отступничестве, неважно, что наши сердца и совесть говорят нам о том, как немыслимо для нас совершить подобное, - мы все равно отступники.

Но, братья, мы же можем отличить правую руку от левой. Здесь речь идет не о молоденькой девушке, которой не хватает опыта и понимания. Но даже если бы это можно было соотнести с нашим случаем, если бы мы являлись тем, чем не являемся, потому что в своем сердце, сознании и совести мы не являемся такими, - как бы поступил в этом случае Иисус Христос? Разве он не явил бы этой девушке свою милость и благость, чтобы грех больше не властвовал над ней, - потому что он умер, чтобы дать нам эту милость?

С другой стороны, разве будет проявлением мудрости свыше применение этого примера с девушкой в качестве принципа для рассмотрения другого такого же случая, где девушка уверена, что не совершала прелюбодеяния, но ее живот растет? А если тщательное обследование обнаружит у нее кисту матки? Она действительно говорила правду, но была подавлена вопросами, напугана тем, что ее заставят страдать; вдобавок ко всему начали распространяться клеветнические слухи, что она беременна, что скоро родит двойняшек, что уже родила тройню и т. д. Разве это не будет беспрецедентной клеветой? Кто кому причинит настоящий ущерб? Разве любовь и милость Христа Иисуса не предоставили бы возможности избежать такой несправедливости? Именно поэтому Христос сказал тем, кто осуждал Его за исцеление в субботу: «Довольно судить по наружности - судите праведным судом» (Иоанна 7:24).

Брат Епископо, будучи членом комитета, при помощи многих наводящих вопросов утверждал, что отступник может быть очень искренним в своем учении и все же оставаться отступником. Он имел в виду, что несмотря на наши многократные заверения в том, что для нас такой путь отступничества немыслим и мы никогда не составляли никаких злостных заговоров против организации или с целью формирования секты, с нами все равно следует поступить как с отступниками из-за содержания тем, которые мы обсуждали в частных разговорах с друзьями. Однако если употреблять подобное определение отступничества, нам придется заключить, что вся история организации Свидетелей Иеговы полна таких отступнических действий. Мы искренне учили, что невидимое присутствие Христа Иисуса началось в 1874 году. Но Иегова знал, что наше учение не соответствовало библейской истине. Тогда эта ложь превращает нас в отступников, согласно определению брата Епископо. Вновь и вновь мы как организация, будучи искренними и преданными Богу, учили тому, что, как оказалось, не соответствовало Слову Бога; и вера многих поколебалась, когда события разворачивались не так, как мы учили. Разве на этом основании, подходя к делу с любовью и милосердием, можно осудить организацию как отступническую? Разве здравый смысл позволит нам поставить организацию рядом с Именеем и Филитом, которые разрушали в некоторых веру, говоря, что воскресение уже произошло?

В основе обвинений против нас лежит то, что мы обсуждали некоторые моменты Библии в частных разговорах с братьями. Одной из привилегий каждого из нас как личности является то, что мы можем откровенно говорить с другом или с тем, кому доверяем. Если у нас отнимают эту привилегию, если нам говорят, что нужно исповедоваться, поскольку мы допустили подобные откровенные разговоры, и затем нас судят на основании того, что было сказано, если те, кому мы доверились, под страхом наказания были принуждены к тому, чтобы обвинять нас за такие разговоры, - какого же подчинения мы, как организация, требуем? Разве подобное не называется тотальным, или абсолютным подчинением? Разве не нарушается в результате главенство Иисуса Христа над всем христианским собранием?

Мы можем привести различные примеры многих подобных разговоров, даже со стороны некоторых членов нашего комитета, когда они затрагивали темы, которые организация не публиковала и чему не учила. Если мне известно о таких разговорах, сколько еще людей знают о них? Неужели нам нужно начинать инквизиторское расследование, чтобы это установить и доказать, что эти люди - отступники? Единственной причиной, по которой я не называю имен, является то, что сделать так было бы несправедливо. Мы не хотим указывать пальцем на других. Что же, теперь все братья должны пребывать в атмосфере страха, и каждое упоминание о чтении Библии дома может рассматриваться как подозрительное, как возможное отступничество или «ересь»?

На слушании нашего дела я сказал, что мы приносим глубочайшие извинения за беспокойство, которое, каким-то образом, началось из-за нас, потому что мы очень неосмотрительно высказывали определенные идеи в присутствии некоторых братьев. Затем мы уверили комитет, что в будущем никогда не будем говорить с другими о подобных вещах, а если кто-то при нас о них упомянет, мы попросим этого человека прекратить подобные разговоры. Брат Харольд Джексон твердо заявил, что я должен каким-то образом это доказать. Затем он сказал, что я представляю опасность для организации, имея в виду, что пытаюсь что-то скрыть, и что лично он не верит моим словам. Какие указания дает нам по этому поводу Библия? Как можно «доказать» подобное? Даже если бы существовало верное свидетельство тому, что кто-то пытался сформировать секту, то в Титу 3:10 говорится: «Того, кто распространяет сектантство, после первого и второго увещания отвергай». Второе вразумление дается тогда, когда человек по-прежнему продолжает попытки внести разделения. Даже если нас считают такими людьми, с момента самого первого недоразумения мы прекратили нормально общаться, чтобы избежать дальнейших неувязок. Поскольку, согласно назиданиям Павла, простого словесного уверения недостаточно, необходимым доказательством будет поведение человека, демонстрирующее, что во втором вразумлении нет необходимости. Но и в этом преимуществе нам отказано.

Неоднократно брат Джексон утверждал, что предмет наших разговоров является нападением на самое сердце организации, но это совершенно не так. Быть может, это выражение родилось из уст не до конца разоравшегося в ситуации человека, высказавшего поспешное утверждение и жалобу? Можно ли посчитать такое утверждение или поспешное обвинение абсолютной истиной и мерить всех этой меркой? Братья, столь крайние и странные меры, принятые в этой ситуации, тревожат и приводят нас в недоумение. Мы апеллируем на основе праведности и милосердия, потому что нас обвинили в проступке, которого мы не совершали.

Мы будем молиться Иегове о том, чтобы все выяснилось ради благословения его имени и ради духовного благополучия его народа. 

Ваши братья, Рене Васкес, Элси Васкес».

Приблизительно за 30 лет до этого Рене оставил отцовский дом, чтобы избежать того, что казалось ему атмосферой противления и нетерпимости. Он хотел беспрепятственно следовать за Свидетелями Иеговы. С тех пор он отдавал служению среди Свидетелей свою душу и сердце, всего себя. Теперь же за две недели он увидел, что эта 30-летняя работа была перечеркнута; в искренности его побуждений сомневались; его подвергли интенсивному допросу и заклеймили как бунтовщика против Бога и Христа. В этом письме звучит горькое отчаяние, поскольку он очутился именно в той невыносимой атмосфере религиозной однобокости, которой стремился избежать.

Рене получил возможность апелляции и вновь встретился с комитетом из пяти других старейшин. Всякие его попытки успокоить, показать, что он совсем не стремился раздувать определенные доктринальные вопросы и не хотел судить о них догматически, рассматривались как уклончивость и доказательство вины. После нескольких часов непрерывных ответов на вопросы Сэм Френд, член апелляционного комитета, сказал: «Все это полная мура. Сейчас я тебе зачитаю список вопросов, а ты отвечай только «да» или «нет». Рене, родным языком которого был испанский, не понял английского слова «мура» и решил впоследствии, что это было какое-то местное выражение. По его словам, в тот момент смысл этого слова, который он уловил, так сильно ударил его своим буквальным значением, что внутри будто что-то «сломалось», и он ответил: «Нет! Я не буду больше отвечать на ваши вопросы. Вы пытаетесь обескровить мое сердце, и я больше не собираюсь этого выносить». Был объявлен перерыв; Рене вышел из здания и разрыдался.

Комитет подтвердил решение о лишении общения. Никто из тех, кого знал Рене и с кем он работал в бруклинском служебном отделе, включая людей, в течение многих лет охотно пользовавшихся его добротой и готовностью помочь, - никто не появился, чтобы хоть что-то сказать от его имени, попросить о человеческом отношении к нему.[1] Его несомненная искренность, беспорочный послужной список за последние 30 лет - все это ничего не значило для организации, если он не соглашался с ней полностью и не хранил молчание. Мне кажется, что здесь очень кстати придутся слова Иакова: «Говорите же и поступайте так, как те, кто будет судим по закону свободного народа. Тот, кто не проявляет милосердия, будет судим без милосердия. Милосердие торжествует над судом» (Иакова 2:12,13).

Наконец, 8 мая 1980 года Руководящий совет официально уведомил меня о том, что в деле замешан и я. Позвонил председатель Альберт Шрёдер и попросил меня явиться в Бруклин и предстать перед ними. Тогда мне в первый раз дали понять, что я нахожусь под подозрением.

Со времени нашего предыдущего разговора, когда председатель неоднократно уклонялся от того, чтобы сообщить мне о происходящем, прошло 15 дней. Мне все еще ничего не было известно о записи двухчасовой беседы и о том, что она была прослушана на заседании Руководящего совета. С того момента прошло 23 дня.

За это время запись прослушал не только Руководящий совет. Её отрывки, где звучали имена Эда Данлэпа и мое, услышали, по крайней мере, 17 человек помимо членов комитетов по расследованию и правовых комитетов. Они лишили общения трех работников главного управления и трех человек, не входивших в вефильскую семью, один из которых был моим другом в течение 30 лет; сделали запись беседы с человеком по имени Бонелли (о которой речь пойдет ниже). В общем, они не только одобряли, но и активно искали любые свидетельства, могущие привести к обвинению, стараясь получить их от членов вефильской семьи и других людей. Чтобы добыть информацию, они даже прибегали к угрозам лишения общения. Только после этого Руководящий совет счел нужным через своего председателя сообщить мне, что меня считают каким-то образом вовлеченным во все происходящее. Почему?

Все, что мне было известно, я узнал из других источников, а не от Руководящего совета, членом которого являлся в течение девяти лет. Члены вефильской штаб-квартиры, которых подвергли допросам и суду, звонили мне и рассказывали о своем отчаянии при виде такого недоброго, нетерпимого отношения. По их утверждениям, координаторы этих действий просто вызывали их всех одного за другим, чтобы, в конце концов, выйти на тех, кого они считали подлинными виновниками, - Эдварда Данлэпа и меня. Им казалось, что корпорация избрала путь действий, который считала стратегически верным, - начать с «маленьких людей», менее известных, занимавших более скромное положение, и установить их «вину»; представить дело так, как будто «заговор» разросся до крупных и опасных размеров; и затем, заложив как можно более прочный фундамент, заняться более видными, известными людьми. Правы они были или нет, но у них создалось такое впечатление. Было бы интересно услышать, что сказал бы по этому поводу Комитет председателя (который получал все отчеты и направлял все действия по расследованию и правовым комитетам), какие привел бы причины для подобной стратегии.

Когда 8 мая мне позвонил председатель Шрёдер, я сказал, что не могу понять, почему раньше никто из членов Руководящего совета из чувства братского участия не сообщил мне о происходящем - и это после того, как мы жили и работали вместе, изо дня в день, с течение девяти (а с некоторыми - и пятнадцати) лет. (Будучи справедливым ко всем членам в целом, надо признать, что они, возможно, не знали подробностей того, как Комитет председателя вел это дело. Возможно, они не знали содержания моего телефонного разговора с Альбертом Шрёдером от 23 апреля; не знали о том, какие ложные ответы я получил на свои вопросы, - хотя, судя по дальнейшим событиям, было вполне вероятно, что этот разговор записывался на пленку. Как бы то ни было, надо признать, что некоторые члены Руководящего совета вполне могли ожидать и с уверенностью полагать, что Комитет председателя действовал на высоком уровне, руководствуясь христианскими принципами, т. е., поступая с другими так, как они желали, чтобы другие поступали с ними).

Затем я спросил Альберта Шрёдера: как бы он чувствовал себя, если бы в то время, когда он высказывал в Европе новые предположения по такому значительному вопросу о «роде сем», кто-то в Бруклине, услышав об этом, обвинил его в «отступнических учениях»? Если бы этот человек тут же начал собирать и другие его утверждения, высказанные в различных местах в разное время в качестве свидетельства, подтверждающего это серьезное обвинение, - и делал это, даже не сообщив ему о происходящем, - как бы он себя чувствовал? Он не ответил. Я сказал ему, что явлюсь в Бруклин, как меня об этом просят, и на этом разговор закончился.

Ко времени возвращения в Бруклин 19 мая мои нервы сдали. В происходящем, в применявшихся методах, казалось, было что-то иррациональное. Некоторые называли это «кошмарным сном». Другим казалось, что этого определения недостаточно, и они употребляли слово «паранойя». К невиновным христианам относились как к опаснейшим врагам.

Некоторое время назад я наткнулся на статью, которую несколько лет назад вырезал из газеты «Нью-Йорк Таймс». Она называлась «Недоверие среди администрации Никсона» и в ней кроме всего прочего говорилось:

«Психиатр, работавший и штате Белого Дома с 1971 по 1973 год, говорит, что группа людей, окружавших Ричарда М. Никсона, проявляла глубокое недоверие к побуждениям других людей; заботу о чувствах людей они считали недостатком характера и не могли проявлять уважение к лояльной оппозиции и к расхождению во мнениях. «В их сознании не существовало различия между понятиями разногласий и нелояльности, - сказал доктор Джером X. Джефф. - Это было по-настоящему трагично. Не соглашаться означало не проявлять преданности. Эта тема возникала вновь и вновь… Администрация восхищалась теми, кто мог холодно и бесстрастно принимать решения, касавшиеся личного состава, - говорил он. - Уступки человеческим чувствам, признание, что некая цель не стоит того, чтобы в процессе ее достижения уничтожать людей – всё это не находило одобрения. Такие мысли могли рассматриваться как фатальный недостаток. Они испытывали глубокое недоверие к мотивам других и не могли поверить, что люди способны подняться над эгоистическими побуждениями».

Я вижу здесь явную параллель с отношением, продемонстрированным в Бруклине весной 1980 года. «Не соглашаться означало не проявлять преданности. Эта тема возникала вновь и вновь». Доброты Иисуса Христа серьезно недоставало. Казалось, что вся дружеская теплота и сочувственное понимание, которое придает дружбе эту теплоту, вдруг испарились, а на их место пришел холодный организационный расчет, который предполагал самое худшее, не давал права сомневаться, рассматривал терпение и терпимость как слабости, несовместимые с интересами организации, с ее стремлением к единообразию и подчинению. Было такое ощущение, как будто запустили массивную официальную машину, и теперь она бесчувственно и безжалостно пробивалась к конечной цели. Мне трудно было поверить, что это происходит на самом деле. 



[1] Хотя эти процедуры действительно носили «тайный, закрытый» характер, в отделе многие знали о происходившем либо непосредственно, либо по слухам.

В главном управлении на своем столе среди прочих бумаг я обнаружил документ, подготовленный Комитетом председателя еще 28 апреля 1980 года. Некоторые разделы меня удивили, поскольку я даже не думал о подобном, и уж тем более не обсуждал этого с другими. Меня неприятно поразили догматичные формулировки разделов:

«Руководящему совету.

Недавние свидетельства распространения неверных учений.

Ниже перечислены некоторые ошибочные учения, которые распространяются как исходящие из Вефиля. Они были представлены Руководящему совету, начиная с 14 апреля.

1. Сегодня у Иеговы на земле нет организации, и ее Руководящим советом Иегова не управляет.

2. Все, принявшие крещение, начиная со времени Христа (33 год н. э.), обладают надеждой на небесную жизнь. Они все, а не только те, кто считают себя частью помазанного остатка, должны принимать от символов во время Вечери поминания.

3. Не существует такого устройства, как «верный и благоразумный раб», т. е. класса, состоящего из помазанников и его Руководящего совета, предназначенного для руководства народом Иеговы. В Мф. 24:45 Иисус употребил это выражение только для того, чтобы наглядно показать преданность отдельных людей. Нет нужды в правилах, необходимо просто следовать Библии.

4. Сегодня не существует двух классов - небесного и земного, называемого также «другие овцы» из Иоанна 10:16.

5. Число 144 000, приведенное в Отк. 7:4 и 14:1, следует считать символическим, а не буквальным. «Великое множество», упомянутое в Отк. 7:9, также служит на небесах, согласно ст. 15, где говорится, что они служат «день и ночь в храме его, или, как сказано в подстрочнике Царства, «в его священном жилище».

6. Сейчас мы живем не в особый период времени, называемый «последние дни»; «последние дни» начались более 1900 лет назад, в 33 году н. э., как Петр указывает в Деян. 2:17, цитируя пророчества Иоиля.

7. 1914 год не является установленной датой. Христос Иисус воссел на престоле не в этом году, но правил Своим Царством все время с 33 года н. э. Христово присутствие (парусия) еще не наступило, а настанет, когда «на небе появится знамение Сына Человеческого» (Мф. 24:30), в будущем.

8. У Авраама, Давида и других верных мужей древности тоже будет небесная жизнь на основании обещания, приведенного в Евр. 11:16.

Примечания. Некоторые люди усвоили перечисленные выше библейские воззрения и передали другим в качестве «нового понимания». Такие мнения противоречат библейским «основам» христианских убеждений Общества (Рим. 2:20; 3:2). Они также противоречат «образцу здравых слов», который на библейских основаниях принят в народе Иеговы уже много лет (2 Тим. 1:13). Эти «изменения» осуждаются в Пр. 24:21,22. Поэтому все перечисленное «отступает от истины и разрушает веру некоторых» (2 Тим. 2:18). Таким образом, разве это не является отступничеством и не подлежит воздействию дисциплинарных мер собрания?

Комитет председателя, 28.04.80».

Все это звучало знакомо, поскольку подобные аргументы часто использовались на заседаниях Руководящего совета, - аргументы о том, что нужно придерживаться давно установленных, традиционных учений Общества, как будто долгие годы их существования непременно доказывали их справедливость. В центре вопроса находилось не само Слово Бога, а эти традиционные учения.

20 мая я встретился с членами Комитета председателя, и они дали мне прослушать запись отчета, который предоставили Руководящему совету, - об интервью с работниками писательского отдела и последующих шагах Комитета председателя в расследовании и правовых процессах. Затем они дали мне с собой для прослушивания две записи. Одна из них была двухчасовой беседой с кубинцами (супругами Годинес), а другая - коротким интервью со Свидетелем по имени Бонелли. Здесь я впервые узнал о существовании этой двухчасовой записи и о том, что более месяца назад ее прослушали члены Руководящего совета. Мне кажется почти анекдотичным, что после того, как уже были разрушены людские судьбы, меня познакомили с этой записью только сейчас, накануне слушания моего дела.

Я взял эти записи в свой кабинет и прослушал их. Мне стало не по себе. Все рассматривалось в совершенно искаженном свете. Я не сомневался, что Годинесы пытались повторять точно то, что слышали, поскольку мне они всегда были известны как порядочные люди. Но по мере того, как Харли Миллер продолжал беседу, я спрашивал себя: «Неужели то, что им сказали, выглядело так ужасно»? Я не мог это установить, поскольку «виновные» уже были лишены общения.

В конце записи я услышал, как каждый член Комитета председателя по отдельности выразил свои впечатления. Они чувствовали удовлетворение от того, что теперь ясно представляли себе общую картину. Сначала они похвалили супружескую пару за их преданность, осуждая при этом тех, о ком они рассказали. От этого мне стало еще хуже. Как они могли такое сделать, даже не поговорив с Крисом Санчесом? Почему его там не было? Почему был «подставлен» Рене Васкес, когда Харли Миллер попросил Годинеса (это также было в записи) позвонить ему и «тактично» посмотреть, не выдаст ли он себя? Какими интересами они руководствовались и чего добивались? Хотели ли они искренне помочь людям разобраться в своих взглядах и привести их к мирному решению; постараться прояснить вопросы, сведя до минимума трудности и боль; помочь людям добрым советом, призывая их к умеренности и благоразумию, если этих качеств недоставало? Или их целью было осудить? В записи я не нашел ничего, что указывало бы на обратное.

Если от первой записи мне стало плохо, то вторая была гораздо хуже и основывалась преимущественно на слухах. Но наиболее обескураживающими в ней были высказывания самих работников главного управления, задававших вопросы.

Бонелли посещал испаноязычное собрание по соседству с собранием Рене Васкеса. Запись начиналась с того, что Альберт Шрёдер представил Бонелли как человека, бывшего служебным помощником в двух предыдущих собраниях, но сейчас таковым не являющегося. Он добавил, что, по словам Бонелли, он не был назначен служебным помощником в этом собрании из-за враждебного к нему отношения со стороны старейшины по имени Ангуло. Затем Бонелли дал свидетельство против этого старейшины (Ангуло был одним из лишенных общения). Он также сказал, что 31 марта после Вечери воспоминания он пошел домой к Рене Васкесу, где увидел, как жена и мать Васкеса принимают от символов - хлеб и вино.[1] Бонелли сказал, что он также принял от символов.

Это последнее утверждение вызвало удивленные замечания у тех, кто задавал вопросы - Альберта Шрёдера, Дейва Олсона и Харольда Джексона (из служебного отдела). Бонелли сказал (я буквально цитирую его слова так, как они звучат на пленке): «Я хорошо шпионю». Он пояснил, что пошел домой к Рене, чтобы добыть информацию.[2] Далее он сообщил, что из слов другого Свидетеля понял, что старейшина Ангуло уже приобрел здание, где он и Рене будут проводить собрания, и что они уже крестили людей в свою новую веру.

В действительности в этих слухах не было ни слова правды. Люди, проводившие расследование, не спросили, где размещалось предполагаемое место собраний или как звали тех, кого крестили. И если бы они попросили предоставить такую информацию, это было бы невозможно сделать, так как ее не существовало.

Далее по ходу записи Бонелли не смог что-то сказать по-английски, и Харольд Джексон, владевший испанским, попросил его высказать это по-испански, а затем перевел фразу на английский язык. Бонелли усмехнулся и сказал: «Английский у меня не очень, зато информация хорошая». Затем раздался голос Дейва Олсона, быстро проговорившего: «Да, брат, ты говоришь как раз то, что нам нужно. Продолжай».

Услышав эти слова, я почувствовал, как будто мне на сердце лег камень. Во всем интервью этот человек не сказал ничего, что можно было бы счесть полезным, если бы целью расследования было помочь тем, кто неверно толковал Писание. Если же нужно было завести дело, добыть обвиняющие, осуждающие свидетельства, -  тогда можно было сказать, что он говорил «как раз то, что нужно». Но даже эти предоставленные свидетельства наполовину состояли из совершенно ложных, необоснованных слухов. Каким-то фактам можно было придать какое-то значение, если, конечно, человек придерживался тех взглядов, что религиозная организация имеет право запрещать частные разговоры о Библии, когда они не совпадают с учениями организации, а также право осуждать людей, действующих согласно своим убеждениям, даже если это происходит в их собственном доме.

В конце беседы с Бонелли, Дейв Олсон спросил, может ли тот назвать имена «братьев», которые в состоянии предоставить сходную информацию. Бонелли утверждал, что об «отступнических» убеждениях было донесено большому количеству людей, и он знает «одного брата» в Нью-Джерси, который располагает кое-какой информацией. Олсон спросил, как его зовут. Бонелли ответил, что не помнит, но, наверное, сможет узнать. Олсон сказал: «Но должно быть много других людей, которые могут поделиться сведениями». Тогда Бонелли сказал, что он знаком с некоторыми «сестрами», которые смогли бы это сделать. Как их зовут? Это тоже надо будет выяснить. Тогда Альберт Шрёдер поблагодарил Бонелли за помощь, посоветовал ему «сохранять духовную силу, регулярно посещая собрания» и добавил, что, если ему станет что-нибудь известно, он должен прийти к ним.

По-моему, эта конкретная запись как нельзя лучше отражает, какое направление принял весь процесс расследования, расспросов и, в конечном счете, осуждения. Если бы все Свидетели Иеговы прослушали эту пленку и сравнили с тем, что до этого говорила им организация, или с теми слухами, которые дошли до них, ничто другое не помогло бы им обрести уравновешенную, а не однобокую точку зрения на все происходившее - на преобладавшую атмосферу и на то, как вели себя люди, связанные с Божьим «каналом» в главном управлении. Но у них также должно быть право спросить: «Что было сделано для подтверждения свидетельства этого человека, для отделения фактов от слухов? Почему подобное свидетельство показалось работникам штаб-квартиры таким ценным, „как раз тем, что нам нужно“»?

Мне кажется, вероятность того, что организация даст прослушать эту запись (без всякого редактирования) и позволит задать эти вопросы, практически равна нулю. Я полагаю, что они скорее ее уничтожат, нежели допустят подобное. Я все еще не понимаю, почему Комитет председателя не постыдился дать прослушать эту запись мне.

Руководящий совет знал, что через несколько дней после исключения работников главного управления из организации соответствующие слухи начали циркулировать внутри вефильской семьи. «Отступники» основывали собственную религию, проводили отдельные собрания, крестили людей; их новая вера получила название «Сыны свободы» - такие и подобные разговоры велись повсюду. Они являлись абсолютной неправдой. Члены Руководящего совета, проводившие утренние чтения Библии, многократно упоминали «отступников», но не считали нужным обличить лживость распространившихся слухов. Эти слухи никто не сдерживал, и, в конце концов, они разошлись по всему миру. Тем не менее, любой Свидетель, передавший эти слухи другому, на самом деле произносил, пусть даже не зная об этом, лжесвидетельство против своего ближнего. Единственными людьми, которые по праву могли обличить лживость этих сплетен, а значит, остановить лжесвидетельство, были члены Руководящего совета. Только им одним известно, почему они этого не сделали. Я не сомневаюсь, что в их числе были и такие, кто искренне верил, что все эти рассказы основаны на фактах. Но я считаю, что с их положением и с тем грузом ответственности, который на них лежал, они обязаны были расследовать дело и помочь другим увидеть, что слухи не соответствуют действительности, что все это выдумки.

Я не буду доказывать, что все ошибки были допущены одной стороной. Я нисколько не сомневаюсь, что в числе «вызванных на суд» были люди, которые на самом деле высказывали необдуманные соображения. Свидетельства показывают, что одни из самых обличительных заявлений были сделаны человеком, который при первых расспросах быстро согласился стать «свидетелем обвинения» и дать показания против другого старейшины. Лично я с этим человеком незнаком, никогда с ним не встречался, не знаю я и другого старейшину. Мне о них совершенно ничего не известно.[3]

Мне кажется, что главное управление имело право каким-то образом расследовать дело. Это было бы совершенно естественно. Если они верят, что учат Божьей истине, было бы странно, если бы они этого не сделали. Но что мне очень трудно понять и привести в соответствие с Писанием - это манеру поведения членов Общества, стремительную реакцию и поспешность, а также используемые методы. От людей скрывали информацию, хотя речь шла об их жизненных интересах и на карте стояло их доброе имя; изобретались способы получения обвинений, для чего использовались принуждение и угрозы лишения общения. Но более всего мне трудно понять продемонстрированный дух - сокрушающий деспотизм, бесчувственный подход, основанный на исполнении правил, суровость принятых мер. Какие бы неосмотрительные соображения не были высказаны «подсудимыми», меры воздействия их многократно превзошли.

Так же, как во времена инквизиции, все права принадлежали расследованию, у обвиняемых же не было никаких прав. Следователи считали, что имеют право задать любой вопрос и в то же время отказаться отвечать на вопросы, задаваемые им, - их уклончивость была «практичной», стратегической. Они настаивали на секретности судебных процессов, стремились полностью оградить их от посторонних взглядов, но, тем не менее, заявляли о своем праве вникать в частные разговоры и личные дела подсудимых. Всякие попытки обвиняемых сохранить конфиденциальность личных бесед назывались хитростью и определялись как свидетельство скрытого заговора.

Члены комитетов хотели, чтобы их действия воспринимались как доказательство ревностного служения Богу, «открытой истине»; при этом они усматривали в действиях обвиняемых все самое худшее, не позволяли себе и мысли о том, что подсудимые искренне желают поставить Бога на первое место, стремятся к истине, даже если эта истина противоречила традиционным учениям.

Например, когда Рене Васкес на расследовании попытался говорить спокойно, без догматических утверждений, показывая, что не желает раздувать костер из далеко не самых значительных доктринальных нюансов и никого не принуждает смотреть на вещи с его точки зрения или усваивать его взгляды, он почувствовал, что членов правового комитета это не удовлетворило. Они стремились проникнуть в его чувства, личные убеждения.

Когда его заслушивал первый правовой комитет, другим «подсудимым» был еще один старейшина по имени Бенджамин Ангуло. Многие свои утверждения Ангуло высказывал твердо, даже вызывающе. Когда Рене заговорил спокойным тоном, один из членов комиссии, Харольд Джексон, сказал ему: «Из тебя даже отступник плохой». Имея в виду, что Рене не защищает твердо свои убеждения, Джексон продолжал: «Посмотри на Ангуло - как он их защищает. Ты разговаривал об этих вещах с Ангуло. Посмотри теперь, как он о них говорит. Его могут лишить общения, а ты не в состоянии сказать ничего определенного».

На втором слушании перед апелляционным комитетом, как уже говорилось, попытки Рене сдержаться были названы «мурой». Мягкость, умеренность, готовность уступить, если уступка возможна, - все эти качества не являются убедительными свидетельствами для того, чтобы лишить человека общения как «отступника». Тем не менее, именно эти качества присущи характеру Рене Васкеса; знающие его подтвердят, что это так.

Через два года после того, как Рене был лишен общения, я говорил с ним обо всем этом и спросил, как он относился к тому, что беседовал с людьми о Писании. Что бы он сказал, если бы кто-нибудь выдвинул такой аргумент: человек, работающий в деловой организации, должен поддерживать все ее решения и взгляды до тех пор, пока он в ней состоит; если же он поступать так не в состоянии, то обязан немедленно уйти, никому ничего не объясняя. Он ответил:

«Но это деловая организация, а я на дело смотрел по-другому. Мне казалось, что речь идет о высших взаимоотношениях - об отношениях с Богом. Я знаю, как чувствовал себя тогда, что было у меня на сердце, и никто не может разубедить меня в этом. Если бы я участвовал в каком-то заговоре, какой смысл было бы сейчас отрицать это? Я молился, чтобы меня не лишили общения. Другие тоже молились. Но это произошло.

Если бы я хотел остаться в организации только для того, чтобы обращать в свою веру, сейчас я вел бы себя воинственно. Где же та «секта», на которую я работал? Где результаты, доказывающие, что я занимался именно этим?

Если бы мне пришлось пройти через это опять, я столкнулся бы с той же дилеммой. Мне кажется, что вещи, которые я узнал из Писания, принесли много добра; большим благословением было наконец-то все прояснить, это приблизило меня к Богу. Если бы у меня был «план», я мог бы заранее определить свои действия. Но все мои поступки были просто человеческими, я действовал в соответствии с реакцией людей. Человеческое во мне превозмогло страх перед организацией. Я не собирался выходить из среды Свидетелей. Я просто радовался тому, что читал в Библии, и никоим образом не хотел быть догматичным.

У меня есть вопрос: после 30 лет деятельности Свидетеля во мне жили чувства милосердия и сочувствия - почему этих чувств не было у них? Почему по молчаливому согласию задавались такие вопросы? Слушания проводились как будто для того, чтобы обвинить, а не с целью помочь «заблуждающемуся» брату.

Один из слухов, распространившийся очень широко - практически по всему миру, - гласил, что эти трое (Васкес, Санчес и Куилан), работавшие в отделе испаноязычных переводов, намеренно вносили изменения в переводимый материал, и что я это знал и одобрял (в странах с франкоговорящим населением слух был видоизменен и относился к переводам на французский язык). Рене сказал об этом:

«Это нелепость. Это просто невозможно. Мы ничего не меняли, нам это и в голову не приходило. Никто никогда нас в этом не обвинял. Все переводы обычно проверялись пятью людьми. Последним их читал Фабио Сильва. При переводе всегда нужно было стремиться к сохранению мысли оригинала.[4]

Пожалуй, одним из самых злостных слухов, выдаваемых за «правду» старейшинами и другими людьми в различных частях страны, была сплетня о наличии гомосексуализма среди «отступников». Трудно вообразить, откуда взялась такая откровенная ложь. Единственное объяснение, которое я могу предложить, состоит в том, что за год до начала инквизиторской тактики одного члена организации, занимавшего достаточно видное положение, обвинили в гомосексуальных наклонностях. Этим делом занялся Руководящий совет, который стремился сделать все как можно тише. Несмотря на это, кое-какие разговоры все-таки ходили, в жерновах сплетен действия этого человека были приписаны «отступникам». Сделать это было легко, поскольку разносчиков сплетен факты обычно не интересуют. Другого возможного объяснения я не вижу.

Почему те, кто гордится своими высокими христианскими принципами, распространяют такие злостные слухи, основанные исключительно на сплетнях? Мне кажется, что во многих случаях они делали это просто потому, что пытались каким-то образом оправдать происходившее в собственном сердце и сознании. Им нужны были другие причины, кроме истинных, чтобы объяснить, почему такие скорые и жестокие меры применялись к людям с безупречным прошлым, к тем, кого даже самые близкие друзья знали как людей мирных и неагрессивных. Нужно было что-то еще кроме имевшихся фактов, чтобы понять, почему на этих людей вдруг навесили уродливое клеймо «отступника». Без этого те, кто знал этих людей, и те, кто о них слышал, непременно столкнулись бы с мыслью, что организация, которую они считали единственным Божьим «каналом» общения и руководства, может быть, на самом деле была не тем, чем представлялась. Для многих это означало помыслить немыслимое. Это сильно пошатнуло бы их чувство безопасности, которое, в основном (гораздо в большей мере, чем думает большинство из них), покоится на безапелляционном доверии человеческой организации. 



[1] Еще до моего отъезда в отпуск Рене сказал мне, что его жена и мать были убеждены в том, что должны принимать от символов. Он был уверен, что, если бы они все втроем делали это в Зале Царства, это вызвало бы множество толков (в испаноязычных собраниях редко найдется хотя бы один человек, исповедующий свою принадлежность к классу «помазанных»). Он пояснил, что, по его мнению, лучше всего, если его жена и мать подождут до конца собрания, а затем тихо примут от символов дома. Он сказал, что Бонелли не был членом их собрания и никто его не приглашал, что он сам попросил разрешения прийти к ним домой (мать Рене одно время проводила с Бонелли изучение Библии и хорошо его знала).

[2] Лично я сомневаюсь, чтобы в то время Бонелли руководствовался такими побуждениями.

[3] Эти старейшины служили в собрании по соседству с собранием Рене.

[4] Все это проверялось не только многими людьми в Бруклине; большой процент работников филиалов в испаноязычных странах знает английский и читает публикации на обоих языках. Если бы в переводах действительно производились намеренные изменения, о них быстро доложили бы. Если кто-то думает иначе, это просто показывает его неосведомленность о фактах или отсутствие интереса к фактам со стороны тех, кто сочиняет и распространяет подобные слухи.

СИНЕДРИОН

«От тех, кому доверено что-то, требуется быть достойными доверия. Но мне не важно, вы будете судить меня или любой другой суд человеческий, и сам я также не осуждаю себя, ибо совесть моя чиста; но не по этой причине я оправдан. Господь мне судья» (1 Коринфянам 4:2-4, СоП).

Когда я прибыл в Бруклин, все сведения, которые раньше утаивались, обрушились на меня всей своей неимоверной массой. На следующее утро я должен был предстать на заседании Руководящего совета в полном составе. Когда все закончилось, я мог проанализировать поступки, программу действия и использованные методы. Но в тот момент это создало ощущение шока. Не было возможности спросить участников событий, насколько точны предоставленные мне сведения, - их всех уже лишили общения. Руководящий совет не принял бы их свидетельства.

Мне все еще трудно было поверить, что люди - сподвижники всей моей религиозной жизни - могли совершать все это. Когда я ехал в бруклинскую штаб-квартиру, мои чувства были до странности похожи на те, что я испытывал, отправляясь в Доминиканскую Республику во время режима Трухильо. В Пуэрто-Рико, откуда я выезжал, все было очень свободно и открыто, люди разговаривали на улицах и в транспорте без всякой оглядки. Но как только самолет приземлялся в аэропорту города, который назывался тогда Сьюдад Трухильо (теперь Санто-Доминго), можно было почти физически почувствовать разницу. Люди говорили осторожно, в транспорте разговоры были сведены к минимуму, люди беспокоились, как бы какое-либо замечание не истолковали как неблагоприятное для диктатора, и не сообщили наверх благодаря слаженному шпионажу. Разговор и обмен мыслями, бывшие совершенно нормальными в Пуэрто-Рико, в Доминиканской Республике считались опасными, способными навлечь на человека клеймо врага государства. В одной стране человек мог высказать мнение, отличающееся от воззрений большинства, и при этом ничуть не беспокоиться, узнав о том, что его цитировали. В другой стране человек, высказавший любую мысль, не совпадающую с существующей идеологией, впоследствии занимался самообвинением, понимал, что совершил проступок, нечто, что заставляло его чувствовать себя виновным; мысль о том, что его слова процитируют, предвещала плохие последствия. В этом последнем случае дело заключалось не в том, было ли сказанное истиной, вызвано ли оно честными побуждениями, нравственно ли оно. Вопрос стоял так: как воспримут это власти?

Все чувства подобного рода, которые я испытывал в главном управлении, до весны 1980 года были мимолетными. Теперь же эти ощущения буквально ошеломили меня. Из «брифинга» с Комитетом председателя и замечаний его членов и работников служебного отдела, мне стала очевидна точка зрения тех, кто обладал руководящей властью.

После всей жизни, отданной активному служению, я осознавал, что даже если некоторые идеи с точки зрения организации являлись еретическими, то с точки зрения Бога они могли быть верными, правильными и благими. Я знал, что не выискивал тех, с кем мог поговорить на эту тему; они подходили ко мне сами, и я понимал, что должен отправлять их за ответами к Слову Бога, даже если эти ответы отличались от убеждений власти. Я был уверен, что подавляющее большинство тех, перед кем мне придется отвечать, будет смотреть на дело исключительно с точки зрения организации. Если бы с самого начала был принят какой-либо другой подход, я бы точно знал, что тогда все можно разрешить тихо и мирно, в дружеской, братской беседе, призывая к умеренности, если звучала несдержанная речь, к спокойствию, если раздавались нетактичные высказывания. Если бы были сделаны попытки избежать конфронтации, не прибегать к властным методам и подходу, основанному в первую очередь на исполнении правил, тогда частные разговоры и события, вовлекшие очень небольшое количество людей, не были бы раздуты до таких невероятных масштабов, влияя на жизнь многих людей и вызывая волну глобальных слухов.

Представая перед Руководящим советом, я не хотел подливать масла в бушующий огонь, который уже поглотил некоторых моих любимых друзей. Я был готов признать, что кто-то из участников событий, возможно, высказал то, о чем лично я сожалел, - утверждения крайнего и догматического характера, хотя в тот момент я не имел возможности определить, насколько верно это было, ибо в основном речь шла о тех, с кем я о Писании не говорил; с некоторыми я даже не был знаком.

В среду 21 мая председатель Альберт Шрёдер открыл заседание Руководящего совета. Сначала он сообщил, что Комитет председателя интересуется, хотел бы я записать нашу беседу на пленку, на что я ответил утвердительно с условием, что мне будет предоставлена копия записи. В конференц-зале Руководящего совета стоял один длинный овальный стол, вокруг которого можно было усадить около 20 человек. Присутствовали все 17 членов. Кроме Лаймана Суингла, сидевшего слева от меня, со мной никто не разговаривал; накануне ко мне ни в комнату, ни в кабинет никто из членов Руководящего совета не заходил (даже мой родственник). Если в конференц-зале Руководящего совета и присутствовала какая-то теплота или братское сочувствие, я этого не ощутил.

Я испытывал только те чувства, которые раньше переживал на мирских судебных заседаниях, за исключением того, что там я ощущал несколько большую свободу речи и знал, что в зале присутствовали другие люди, которые могли засвидетельствовать сказанное мною. Здесь же наоборот проходило закрытое, тайное заседание, и эта атмосфера только подтверждала то, что говорил мне Рене Васкес об отношении, проявленном к нему.

Председатель сказал, что сначала Руководящий совет хотел бы, чтобы я высказался по всем восьми пунктам, обозначенным Комитетом председателя в качестве свидетельств отступничества (в записке от 28 апреля). Я так и сделал, стараясь отвечать спокойно, некатегорично, настолько покладисто и миролюбиво, насколько это было возможно, чтобы при этом не идти против своей совести и не быть нечестным или лицемерным. Однобокий стиль, в котором эти пункты были представлены Комитетом председателя - как будто человек должен был либо полностью принимать все учения организации по этим вопросам, либо его мнение было таким же категоричным, как в записке, - просто не подходил к моему случаю. Ни один из восьми выраженных в записке моментов не касался, по моему мнению, сути вопроса. Вопрос заключался не в том, была ли у Бога на земле «организация», а в том, какая это организация: централизованная, с жесткой структурой, авторитарная или собрание братьев, где единственная власть - это право помогать, направлять, служить, но не подавлять? Таким образом, я ответил, что, по-моему, у Бога на земле есть организация в том смысле, что на земле у него было христианское собрание, братство.

Вопрос состоял не в том, ведет ли (или будет ли вести) Бог членов этого Руководящего совета, а в том, в какой степени, на каких условиях это происходит? Я не сомневался, что Бог направит этих людей, если они искренне попросят его помощи (мне казалось, что некоторые из принятых постановлений, особенно в первые годы, были хорошими, полными сочувствия решениями), но я не считал, что это получается автоматически; для этого всегда нужны определенные условия, факторы. Поэтому я ответил, что Божье руководство всегда зависело от того, в какой степени ищущие его придерживались Слова Бога, и в зависимости от этого Бог дает или удерживает свое руководство (я считаю, что это действительно для любого человека или группы людей, независимо от того, кто они такие).

Таким же образом я отвечал на все вопросы. Даже если кто-то из обвиняемых говорил об этих вещах в том же категорическом, однобоком ключе, в каком ставил вопросы Комитет председателя, лично я стремился сделать все возможное, чтобы сохранить какую-то долю здравомыслия и спокойствия, скорее смягчить, нежели обострить, ситуацию; я старался, насколько возможно, быть гибким.

Далее мне задали сравнительно немного вопросов. Лайман Суингл спросил, что я думаю о библейских комментариях, и я понял, что этот вопрос обсуждался в Руководящем совете. Я ответил, что начал чаще к ним обращаться, следуя совету своего дяди (во время написания справочника «Помощь в понимании Библии»). Если же ими пользоваться не следует, то необходимо очистить целые секции вефильской библиотеки, поскольку там находились десятки различных многотомных комментариев.

Мартин Петцингер, который во время нацистского режима несколько лет провел в концентрационном лагере, выразил неудовлетворенность моими ответами по восьми пунктам. Он не мог понять, почему я говорю то, что думаю, в то время как другие делали резкие высказывания (как и остальные, ни с одним из них лично он не говорил).[1] Я ответил, что не могу отвечать за то, как другие выражают свои мысли, и обратил его внимание на Римлянам 3:8 и 2 Петра 3:15,16 как примеры того, что даже высказывания апостола Павла иногда цитировались или понимались людьми неверно. Хотя вслух я этого не произносил, честно говоря, я чувствовал, что мое положение подобно тому, которое описано в Луки 11:53, поскольку я находился среди людей, которые «стали засыпать многими другими вопросами, поджидая случая поймать на слове». Поведение Руководящего совета в течение предыдущих недель не давало оснований для каких-либо иных оценок.

Петцингер продолжал эмоционально высказывать свое мнение о лишенных общения «отступниках», говоря, что они показали свое истинное отношение ко всему, когда «перед уходом выбросили литературу Общества Сторожевой Башни в мусорную корзину!» (это был один из самых распространенных слухов среди вефильской семьи; однажды утром один из членов Руководящего совета даже рассказал об этом всем ее членам). Я сказал Мартину Петцингеру, что мне не хотелось бы делать выводы, не поговорив прежде с участниками событий и не выяснив фактов. Я сообщил, что в течение 15 лет работы в штаб-квартире мне редко приходилось видеть мусорные корзины и контейнеры, где не было бы множества публикаций Общества - старых журналов и книг, - выброшенных за ненадобностью членами организации; что, насколько мне известно, некоторые из лишенных общения должны были лететь в Пуэрто-Рико, и самым тяжелым их багажом, который легче всего было бы заменить, были именно такие книги. Я повторил, что не считаю возможным судить понаслышке, и это особенно неприемлемо для человека в положении судьи. Он пристально посмотрел на меня, но больше ничего не сказал.

Еще один вопрос был задан в связи с Вечерей воспоминания, которую я провел месяц назад (в апреле) в городе Хомстед (штат Флорида).[2] Правда ли, что во время этой службы я не говорил о «других овцах» (людях с земной надеждой)? Я ответил утвердительно и рассказал о том, что произошло в первый год после моего переезда из Доминиканской республики в Бруклин. Мы с женой посетили Вечерю воспоминания в собрании, где оно проводилось довольно рано. Поэтому мы вернулись в вефильскую штаб-квартиру как раз вовремя для того, чтобы прослушать всю речь моего дяди, тогдашнего вице-президента. После речи нас, включая и дядю, пригласили в комнату одного из работников главного управления Малькольма Аллена. Моя жена немедленно сказала дяде: «Я заметила, что в речи ты нигде не упомянул „других овец“. Почему»? Он ответил, что считает этот вечер особым именно для «помазанных» и добавил: «Вот я на них и концентрирую внимание». Я сообщил Руководящему совету, что у меня до сих пор хранятся записи той речи вице-президента и я многократно их использовал для проведения Вечери. При желании их можно было прослушать (Фред Френц присутствовал тут же, если бы кто-то пожелал уточнений). Этот вопрос был снят.[3]

Мое сожаление о случившемся, основанное на предположении, что некоторые все-таки высказывали крайние взгляды, было искренним. Я сказал членам Руководящего совета, что, если бы мне об этом сообщили, я сделал бы все возможное, чтобы положить конец таким высказываниям. Я не отрицал, что некоторыми была проявлена неосмотрительность (не исключая и себя из их числа), но заметил, что считаю неправильным приравнивать неосмотрительность к злому умыслу. Я выразил уверенность в христианских качествах тех людей, кого знал лично и чьи действия посчитали предумышленными. Я рассказал им все, что мне было известно, о 30-летнем служении Рене Васкеса, его искренней преданности, его безупречной работе в Пуэрто-Рико, Испании и США. Я также выразил отчаяние в связи с тем, что после столь многих лет совместной работы и жизни с коллегами по Руководящему совету ни один из них не посчитал нужным заранее поговорить со мной и сообщить достоверные факты о том, что происходит.

Мне ответил только Альберт Шрёдер. Он тут же сказал: «Но, Рей, ты тоже не был вполне откровенным с нами. Ты не сказал [в телефонном разговоре], откуда узнал о расследовании в Писательском отделе». «Ты меня об этом спросил? - ответил я. - Нет. Если бы ты спросил, я бы без колебаний ответил. Мне позвонил Эд Данлэп и упомянул об этом». Через несколько минут Карл Клейн - тоже член Комитета председателя, - улыбаясь, признал: «Мы с Реем не были вполне откровенны. Если бы Рене Васкес отвечал на вопросы, как Рей, его бы не лишили общения». Поскольку ни Карл Клейн, ни другие члены Руководящего совета не предприняли никаких попыток поговорить с Рене, посетить первую беседу при расследовании или его первое заседание правового комитета, о его ответах они могли судить только по отчетам тех, кто этим занимался. Я не понимал, почему они считали себя вправе судить или сравнивать, зная о деле только из вторых рук. Комитет председателя с готовностью уделил время для встречи с обвинителями, выслушал обвинения, включая неблагоприятные свидетельства Бонелли и супругов Годинес, но у них не нашлось времени поговорить хотя бы с одним из обвиняемых. Вряд ли можно назвать подобное отношение образцовым выражением братской любви или чувства сострадания к ближнему.

Большинство членов Руководящего совета просто сидело и слушало, не задавая вопросов, не высказывая замечаний. После двух или трех часов (я был слишком потрясен эмоционально, чтобы следить за временем) мне сказали, что я могу идти и что со мною свяжутся. Я пошел к себе в кабинет и стал ждать. Настал полдень и в окно я увидел членов Руководящего совета, направлявшихся на обед. У меня аппетита не было, я продолжал ждать. К трем часам дня я был слишком измотан, чтобы и дальше оставаться в кабинете, и направился в свою комнату. К концу дня я заболел.

В тот же вечер нам позвонил председатель Шрёдер и пригласил меня на вечернее заседание Руководящего совета для дальнейшего расследования. По телефону говорила жена, и я попросил ее передать, что я слишком нездоров для этого и уже сказал все, что хотел. Они могли принимать решение на основании того, что уже слышали. 



[1] Ллойд Бэрри также выразил подобное недовольство, сказав, что я «увиливал» по всем восьми пунктам, обозначенным Комитетом председателя в качестве доказательств «отступничества».

[2] Свидетели Иеговы проводят такое служение только раз в году, приблизительно во время иудейской Пасхи.

[3] Типичные слухи (меня спрашивали об этом в письмах даже из Новой Зеландии) гласили, что в своей речи я якобы призывал всех принять от символов (пресного хлеба и вина), и что в результате все собрание так и поступило (это было бы поистине невиданным событием для Свидетелей Иеговы). Однако на самом деле после моей речи во Флориде в апреле 1980 года только двое приняли от символов - я сам и одна женщина, которая не являлась Свидетельницей, а была прихожанкой одной местной церкви.

Позднее тем же вечером пришел Лайман Суингл, живший двумя этажами выше, чтобы узнать, как я себя чувствую. Я был очень благодарен ему и рассказал, какое напряжение пережил за несколько недель. Я сообщил ему, что больше всего беспокоюсь не о тех мерах, которые Руководящий совет примет по отношению ко мне, а о том, что были искажены чудесные истины Слова Бога. Тогда я говорил искренне и сейчас считаю, что самая серьезная проблема заключалась в том, что нормой оценки простых библейских утверждений служил свод учений организации; эти утверждения (поскольку они не соответствовали принятым в организации «основам» учения) изображались как неверные учения, свидетельствующие об «отступничестве». Говоря об этом, я имел в виду следующие чудесные истины Слова Бога:

«У вас один Учитель, а вы все - братья» (Матфея 23:8);

«Вы не под законом, но под благодатью» (Римл. 6:14, СП);

«Все ведомые Божьим духом - сыновья Бога» (Римл. 8:14);

«Есть одно тело и один дух - как есть только одна надежда, к которой вы призваны, - один Господь, одна вера, одно крещение, один Бог и Отец всех, который над всеми, и через всех, и во всех» (Эф. 4:4-6);

«И всякий раз, когда вы едите этот хлеб и пьёте из этой чаши, вы провозглашаете смерть Господа, пока он не придёт» (1 Кор. 11:26);

«Есть один Бог и один посредник между Богом и людьми - человек Христос Иисус» (1 Тим. 2:5);

«Вам не дано знать времена и сроки, которые Отец оставил в своей власти» (Деяния 1:7).

Для сравнения в восьми пунктах, изложенных Комитетом председателя в качестве некоего «символа веры» для того, чтобы судить людей, не было ни одного, где учение Общества подтверждалось бы простым, ясным утверждением Писания. На какое утверждение из Писания любой член Руководящего совета или кто-то другой мог бы указать со словами: «Вот, Библия ясно говорит, что…»:

1. У Бога на земле есть организация - единственная в своем роде, - которую использует для управления Руководящий совет. Где в Библии утверждается это?

2. Надежда на небесную жизнь недоступна всем, кто захочет ее принять; ее заменила надежда на земную жизнь (с 1935 года); слова Христа о символах хлебе и вине - «делайте это в воспоминание обо мне» - не относятся ко всем, кто верит в его искупительную жертву? Какие места Писания подтверждают это?

3. «Верный и благоразумный раб» - это «класс», состоящий только из определенных христиан; эта фраза не может обозначать отдельных людей; этот класс действует через Руководящий совет (или является им)? Опять же, где в Библии утверждается это?

4. Христиане подразделяются на два класса с различным отношением к Богу и Христу на основании земного и небесного предназначения? Где об этом сказано?

5. 144 000 из Откровения необходимо воспринимать как число буквальное; «великое множество» не обозначает и не может обозначать тех, кто служит в небесных дворах Бога? Где в Библии мы можем найти эти утверждения?

6. «Последние дни» начались в 1914 году: говоря о «последних днях», начавшихся со времени Пятидесятницы (в Деяния 2:17), апостол Петр имел в виду не те «последние дни», о которых писал Павел (2 Тимофею 3:1)? Где?

7. В 1914 календарном году Христос впервые официально воссел на престол как Царь всей земли, и эта дата отмечает начало его «парусии»? Где?

8. Слова из Евреям 11:16 о том, что такие люди, как Авраам, Исаак и Иаков «стремились к лучшему, то есть к небесному», никоим образом не значат, что им может быть дана небесная жизнь? Где?

Ни одно из перечисленных здесь учений Общества невозможно поддержать каким-нибудь прямым утверждением из Писания. Чтобы найти библейскую основу для каждого из них, потребуются сложные объяснения из комбинации библейских стихов, а в некоторых случаях - нечто похожее на умственную гимнастику. Тем не менее, этими учениями пользовались при оценке христианских убеждений других людей. На их основе принимались решения о том, что люди, отдавшие свои жизни служению Богу, являются отступниками!

На следующее утро после заслушивания в Руководящем совете моего дела председатель Шрёдер пришел ко мне в комнату с магнитофоном, чтобы записать мои замечания по поводу дополнительного свидетельства, предоставленного работником главного управления Фабио Сильвой (он пересказал то, что ему однажды говорил Рене Васкес по пути в штаб-квартиру из аэропорта). Я пояснил, что не могу ничего сказать о таком свидетельстве понаслышке.

Утро прошло. Мне хотелось уйти из этого места из-за царившей там атмосферы давления. Когда закончился обед, я пошел наверх, где мне удалось поговорить с Лайманом Суинглом в тот момент, когда он шел от лифта к себе. Я спросил, сколько мне еще придется ждать. Он сказал, что решение уже принято и что мне об этом сообщат сегодня днем. Из его замечаний я понял, что некоторые члены настаивали на том, чтобы лишить меня общения. Во время разговора со мной его лицо исказилось, и он сказал: «Я не могу понять мысли некоторых людей. Я боролся, о, как я боролся…», - и тут губы его сжались, плечи задрожали, и он зарыдал. Я вдруг обнаружил, что пытаюсь его утешить, уверяя, что мне, в сущности, не так важно, какое решение они приняли, что мне просто хотелось бы, чтобы все кончилось. Но он никак не мог успокоиться.

Я знаю, что в Руководящем совете нет ни одного человека, более преданного организации Свидетелей Иеговы, чем Лайман Суингл. Я всегда его любил и восхищался его честностью и смелостью. Я представления не имею, каким было бы его отношение ко мне сегодня. Может быть, совершенно противоположным. Я только знаю, что всегда буду любить этого человека хотя бы за то искреннее выражение чувств в тот самый момент, в коридоре. В его печали я нашел силу. [1]

Позднее днем председатель Шрёдер принес мне решение Руководящего совета. По всей видимости, те, кто настаивал на лишении общения, не добились большинства в две трети; Шрёдер сообщил мне, что меня просят оставить Руководящий совет, а также работу в штаб-квартире. Руководящий совет предложил внести меня (и мою жену) в список «Нетрудоспособных специальных пионеров» (это часто предлагалось областным и районным надзирателям, которые вынуждены были оставить разъездную деятельность по болезни или возрасту). Состоящие в этих списках ежемесячно отчитываются перед Обществом и получают материальную помощь, но от них не требуется выполнения определенного количества часов проповеднической работы.[2] Я ответил, что нам обоим не хотелось бы находиться в положении, которое накладывало бы на нас определенные обязательства, даже если они только подразумевались. Он высказал несколько замечаний о том, каким «замечательным произведением» была книга «Помощь в понимании Библии», а затем ушел.

Я написал заявление об уходе, которое привожу ниже. До сего дня я продолжаю делать то, о чем заявил в нем. 



[1] В последующие месяцы Лайман Суингл, все еще оставаясь членом Руководящего совета, был, однако, смещен с должности координатора Писательского отдела и Писательского комитета и заменен Ллойдом Бэрри. Лайман недавно умер.

[2] Как мне кажется, в то время ежемесячное пособие составляло около 175 долларов на человека.

«22 мая 1980 года. Руководящему совету.

Дорогие братья,

Настоящим письмом я заявляю о том, что прекращаю свою работу в Руководящем совете. Я также завершаю свое служение в Вефиле. Я буду продолжать молиться за вас и за всех служителей Иеговы Бога по всей земле.

Ваш брат, Р. В. Френц».

Мы с женой на несколько дней уехали, чтобы передохнуть от этого кошмара, а затем вернулись, чтобы забрать вещи. Я оставил основную массу рабочих бумаг, взяв с собой папки только с теми делами, в которых участвовал самым непосредственным образом. Я понимал, что надо будет документально подтвердить свою позицию по этим вопросам, если в будущем её исказят, как это иногда случалось.

Когда мы вернулись, я увидел Эда Данлэпа, стоявшего около здания главного управления. Сегодня ему предстояло встретиться с правовым комитетом. Тогда Эду было уже 69 лет. За год до этого он серьезно подумывал оставить работу в штаб-квартире. Он знал, что является объектом нападения со стороны как Руководящего совета, так и людей вне его. Однажды он попросил Писательский комитет оградить его от преследований. Писательский комитет поручил Лайману Суинглу, Ллойду Бэрри и Эварту Читти поговорить с членом Руководящего совета Карлом Клейном (который тогда не входил в состав Писательского комитета, хотя позднее, после отставки Читти, стал его членом). Они попросили его воздержаться от бесед с Эдом в осуждающем тоне и от разговоров за его спиной. Это возымело некоторое действие по отношению к высказываниям вне Руководящего совета, хотя на заседаниях и внутри Руководящего совета все оставалось по-прежнему.

Когда в конце 1979 года я сообщил Эду, что мы предполагаем оставить работу в главном управлении, он сказал, что думал об этом, но пришел к выводу, что для него это было нереально. В его возрасте и финансовом положении он не представлял себе, как сможет содержать себя и жену. Оставаясь в Бруклине, они, по крайней мере, имели жилье, пищу и при необходимости медицинское обслуживание. Итак, он сказал, что решил остаться, и добавил: «Если в писательском отделе будет слишком много неприятностей, я просто попрошу перевести меня в плотники или на какую-нибудь другую работу».

Не прошло и года, как он очутился перед правовым комитетом. В тот день, когда я его увидел, он сказал: «Я буду с ними очень откровенен. Не в моем характере увиливать». Он сказал, что почти не сомневается в том, что будет делать комитет. Это был конец мая. Прошло около шести недель с того момента, когда Комитет председателя предоставил Руководящему совету запись беседы с супругами Годинес, где имя Эда упоминалось несколько раз. Почти столько же времени прошло с того дня, когда Бэрри и Барр расспрашивали его, уверяя, что им «нужна только информация». На протяжении всех этих недель - хотя Эд Данлэп находился тут же, среди них, до самого конца продолжая работать над порученной ему книгой о жизни Иисуса Христа, - ни один из членов Комитета председателя не поговорил с ним, чтобы обсудить эти вопросы или сообщить о выдвигаемых против него обвинениях. Эти люди держали ситуацию под полным контролем, близко знали Эда и все же до самого конца не сказали ему об этом ни слова.[1]

После первых расспросов Бэрри и Барра на протяжении почти шести недель ни один член Руководящего совета не подошел к Эдварду Данлэпу, чтобы обсудить возникшие вопросы, помочь ему в рассуждениях или поговорить о Слове Бога с человеком, которому теперь было почти 70 лет и который находился в организации почти полвека, 40 лет занимался полновременным служением и исповедовал надежду на небесную жизнь. Они сами засвидетельствуют, что это правда. Как не похоже это на пастыря, готового оставить 99 овец, чтобы пойти искать и вернуть одну «заблудившуюся» - ибо именно такой заблудившейся овцой был в их глазах Эд.

Конечно, вполне могло быть, что некоторые из лишенных общения действительно высказывали неосмотрительные утверждения, но упомянутые действия руководителей говорили, по-моему, гораздо громче любых слов (ср. 1 Иоанна 3:14-16,18).

Для того чтобы судить Эда Данлэпа, была назначена комиссия из пяти работников главного управления. Руководящий совет оставался в стороне. Все пятеро назначенных были моложе Эда, никто из них не относил себя к числу «помазанных». Всего лишь спустя сутки они вынесли решение. Довольно типичными для общего отношения к делу были следующие высказывания. Когда Эда спросили по поводу учений организации о двух классах христиан, он обратил внимание на Римлянам 8:14, где говорится, что «все ведомые Божьим духом - сыновья Бога». Он спросил: «Как еще это можно понять?» Фред Раск, служивший в Школе Галаад инструктором в то время, когда Эд был ее секретарем, сказал: «Эд, это просто твое толкование». Эд спросил: «А как еще ты можешь объяснить это?» Фред Раск ответил: «Вот что, Эд, здесь судят тебя, а не меня».

Когда его спросили о решениях организации по принятию новых правил, он подчеркнул, что христианин находится не под законом, а под милостью (или благодатью). Он сказал, что вера и любовь всегда побуждали к праведности несравненно сильнее, чем правила. Роберт Уоллен сказал: «Но Эд, мне нравится, когда мне говорят, что делать». Вспомнив слова апостола из Евреям 5:13,14 о том, что христиане должны быть не младенцами, но зрелыми людьми, «которые через применение научили своё восприятие отличать хорошее от плохого», Эд ответил: «Тогда тебе нужно больше читать Библию». Роберт Уоллен улыбнулся и сказал: «Мне и еще двум миллионам человек». Эд ответил: «То, что они этого не делают, не дает тебе основания поступать так же». Он подчеркнул, что основная проблема состоит в том, что братья не изучают Библию, а полагаются на литературу Общества; их совесть не получила подлинных навыков в применении принципов Библии.

По всей видимости, основной фактор, о котором шла речь на заседании правового комитета, состоял в том, что Эд два раза беседовал о Библии с некоторыми из тех, кого сейчас лишили общения. У правового комитета не было об этом свидетельств, но Эд добровольно предоставил сведения, с самого начала сказав, что во всем будет с ними абсолютно честен. Те люди сами задали ему вопросы, два раза он с ними обедал, после чего они вместе обсуждали отрывки из письма к Римлянам.[2] Правовой комитет поинтересовался, стремился ли он поговорить по этому поводу с кем-то еще. Он ответил, что не намеревался проводить среди братьев «кампании», но сказал, что, если бы кто-то пришел лично к нему за помощью и он мог бы указать на Писание, чтобы этот человек получил ответы на свои вопросы, он сделал бы это, чувствуя, что обязан помочь. По всей вероятности, это стало решающим фактором. Такая свобода частного обсуждения Писания была неприемлемой, считалась еретической, опасной, разрушительной. 



[1] Альберт Шрёдер в течение многих лет был вместе с Эдом инструктором в Школе Галаад; Карл Клейн работал с ним в одном писательском отделе, и соседнем кабинете; Грант Сьютер приблизительно за год до этих событий принес Эду порученное ему (Сьютеру) задание - подготовить план для одной из бесед на занятиях семинара для работников филиалов и попросил Эда сделать это задание вместо него, говоря, что слишком занят и что у Эда «все равно получится куда лучше».

[2] Учебный комитет Руководящего совета поручил Эду вести постоянные занятия по Письму к Римлянам на семинарах для членов комитетов филиалов.

Одно высказанное утверждение казалось особенно парадоксальным. Эд прямо заявил, что не хотел быть лишенным общения, ему нравились братья и у него не было никакого желания отрезать себя от них. Комитет заявил, что он должен «подождать организацию». «Кто знает, может, через пять лет многое из того, что ты говоришь, опубликуют и этому будут учить?»

Они знали изменчивый характер учений организации и, несомненно, на этом основании считали, что могут так говорить. Но какое убеждение в прочном библейском основании этих учений они тем самым проявляли? Если они были готовы признать, что учения организации являлись твердыми и прочными лишь в такой степени, как же они могли использовать эти учения в качестве основы, чтобы решить, верен человек Богу или является отступником? Если они полагали, что эти учения (которым Комитет председателя придавал такое большое значение) были настолько изменчивы, что стоило подождать и посмотреть на них через пять лет, - разве не имело смысла в то же время отложить и суд над этим человеком, который отдал служению организации даже не пять, а 50 лет?

Логику этого подхода можно понять, только если принять изначальное положение о том, что интересами отдельного человека - включая его доброе имя, трудом заработанную репутацию, годы жизни, отданные служению, - можно пожертвовать, если они мешают целям организации.

Я уверен, что все члены этого правового комитета видели, что Эд Данлэп глубоко любит Бога, Христа и Библию, и все-таки они решили принять против него определенные меры. Почему? Они знали настроения, преобладавшие в Руководящем совете, выраженные ее Комитетом председателя. Преданность организации требовала от них подобных мер, поскольку этот человек не принимал и не мог принять все заявления и толкования организации.

Итак, они лишили Эда Данлэпа общения и попросили его покинуть вефильскую штаб-квартиру, бывшую для него домом. Он вернулся в Оклахома-сити, где вырос и где теперь, в 72 года, кормил себя и жену, работая наклейщиком обоев (он занимался этим до того, как начал свое 40-летнее служение в качестве постоянного представителя Общества Сторожевой Башни).[1]

Мне очень трудно понять, как могут люди, ответственные за это, приближаться вечером к Богу и молиться: «Будь милостив к нам, как мы были милостивы к другим». 



[1] Эдвард Данлэп продолжал трудиться на светской работе до 86-летнего возраста (хотя физически уже не мог заниматься наклейкой обоев). Он умер 1 сентября 1999 года в возрасте 88 лет.