Глава 10. ОЦЕПЕНЕНИЕ

Джеймс вышел из больницы уже поздно вечером вместе с близняшками, бредущими позади. Он был рассержен на свою мать или, скорее всего, попросту потерялся в пространстве. Это опухоль и ничего более. А она уже убивает своего мужа в собственной голове, расхаживая взад-вперед с эгоистичной проповедью о том, как же теперь ей жить дальше. Её негативная, подобная реактивному снаряду, энергия от ожидаемого ей обременительного страдания, находилась в резком контрасте с его спокойным и сдержанным отцом, который, лёжа в постели, пытался шутить и сделать атмосферу непринужденной.

Родители Джеймса лучше всего работали в команде – мать была эмоциональной, а отец отличался логикой. Баланс обеспечивал должную инкубацию с той целью, чтобы Джеймс превратился в замечательного ребенка. Его мать была прекрасной домохозяйкой, а отец – прекрасным кормильцем. По умолчанию результатом стал сам Джеймс, прекрасная жизнь которого была лишена конфликтов и разногласий. Ограничительные линии никогда не пересекались и трудности были легко преодолимы.

Джеймс видел теперь, как другие люди «в мире» справлялись с тяжелыми временами… боролись… и у некоторых из них существовали мощные механизмы преодоления, о которых раньше он ничего не знал. Кто-то просто использовал пожизненное сочетание секса, наркотиков и алкоголя, которые, казалось, лишь приземляли их на ту же позицию, с которой они изначально пытались справиться.

Предположение людей, с которыми он говорил «в мире», всегда сводились к религиозной общине, нетерпимой к гомосексуалистам. «Твоё взросление, наверное, было похоже на ад». Нет ничего более далекого от истины. Его домашняя жизнь была замечательна, и до сей поры причин для жалоб у него не появлялось.

Порой его мать смещала акценты на отца, когда Джеймс реально ощущал, что это «время папы», ведь именно ему уделялось особое внимание… и это, казалось, было одним из тех «времен». Давид стоял рядом с ним, пока не выговорил: «Я жду тебя в автомобиле / Скорее выздоравливай, брат Перес», давая тем самым Джеймсу возможность побыть с отцом наедине, пока мать общается в холле с близняшками.

Давид сидел на задней откидной дверце кузова своего «Форда», стоящего в дальнем углу стоянки, наблюдая за движущимися по улице автомобилями.

- Как он?

- Говорит всё в порядке, но по числу шуток, которые он произнес, я думаю, он слегка переживает.

Джеймс садится рядом с Давидом и всматривается в шоссе 59. Подходят близняшки и встают по обе стороны от них.

- Джеймс, твоя мама такая милая.

- Спасибо, я знаю

- Я всерьез думаю, что это самое продолжительное время, которое мне удалось с ней пообщаться.

- Я тоже так думаю.

- Мне очень жаль, что так вышло, Джеймс.

- Благодарю. Честно говоря, это очень странное чувство.

- Вы не хотите чего-нибудь поесть или типа того? Поздно уже.

- Я думаю… думаю, что я хочу просто вернуться домой.

- А я есть могу. Почему бы вам, дамы, не пойти вперед, а я довезу Джеймса домой и догоню вас.

В унисон: «Классно».

Обе девушки обнимают Джеймса и прощаются с Давидом. Джеймс сидит, не шелохнувшись. Давид тоже. Спустя минуту Давид обхватывает плечи Джеймса:

- Чувак, я даже не могу… начинаю понимать случившееся. Если бы это был мой отец, я бы, нахрен, слетел с катушек… расшвырял вещи и разбил все окна… как знать… Я тебя знаю, ты всё держись в себе, но сейчас только мы… так?

Джеймс не знал. Он был охвачен страхом и не хотел выпускать пар через гнев и удары. На самом деле, он не был даже уверен в своей способности подняться с откидной двери и сесть в автомобиль. Его эмоции превратились в стоп-кадр, остановившись посреди свободного падения в хаос. Этого не могло произойти… только не с его отцом. Несмотря на проблему гея, для него отец являлся консультативным оракулам по всем вопросам логики и аргументации. С точки зрения потенциала ума, он самый сильный человек, которого он когда-либо знал, и весьма внушителен физически. Объятия от него – это как духовный балансир, поверка не приборов, а души. Этот человек… у этой силы не может быть опухоли. Его тело скажет: «Что, черт возьми, за дерьмо», и вышвырнет её, - то самое, что Стив обнаружил в туалете.

У него, как и у отца, юмор используется по самым разным поводам, но усилия, которые требуются для того, чтобы просто дышать, в данный момент делают невозможным рождение даже вполне приличной шутки. Разве это почтительно - не отреагировать на такую ситуацию безумно и неистово?

- Я хочу хоть какой-то реакции, но все внутри меня словно умерло, как будто мои внутренности удалены и заменены пустотой.

Давид берет его руку и наклоняется к нему, прижимаясь плечом к плечу.

- Если тебе нужно, мы можем сидеть здесь всю ночь. Не торопись.

Двое молодых людей молча наблюдают за движением на шоссе из полумрака парковочного фонаря.

Неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем Джеймс, наконец, произносит:

- Я думают пора домой.

В автомобиле Давид включает фары и выезжает на шоссе 59 по направлению к северу.

- Сделаем путь подлиннее?

- Да. Спасибо.

Давид открывает окно и опирается головой о металлический дверной каркас, позволяя воздуху Хьюстона обдувать его закрытые глаза. В отчаянии он надеется, что ветер вытеснит безмолвную муть, парализующую его способности мыслить, его застывшие эмоции и, ощущаемую физически, тяжесть. Этого не может быть. Не с ним. Пожалуйста, только не с ним.

Он открывает глаза и видит смазанные мелькающие огни, прорезающие всё вокруг. Он вспоминает поездку через Хьюстон посреди ночи на заднем пассажирском сиденье маминого автомобиля после того, как он допоздна работал в службе безопасности Зала конгрессов в Розенберге вместе со своим отцом.. их первая работа в качестве добровольцев еще до начала строительства. В то время город казался для него загадкой. Он думал, что все уснули, и даже бетон и стекло тихо дремлют в темноте.

Теперь он узнал совсем другое. Ночью город вибрирует. Люди прогуливаются и взаимодействуют с другими людьми, создавая что-то новое. Теперь он знал, потому что сам был одним из них. Эта жизнь, этот город… он пульсирует жизнью в любое время суток.

И он тоже. Его вены накачались новой кровью, увеличиваясь в объеме с каждым новым и восхитительным человеком, с которым он встречался. И те, кто занимался саморазрушением или являлся в социальном смысле вампиром, не могли оказать свое влияние, поскольку появились новые социальные навыки, которые он изучал. Было так много хорошего, так много радости и веселья. Он видел, как в глазах некоторых людей взрывалась Вселенная. У «злого мира» было так много беззлобного. Быть Свидетелем Иеговы неплохо, но это заточает в границы, как умственно, так и, - что он особенно чувствовал сейчас, - эмоционально. Он придал своему мозгу новые обороты, пытаясь впитывать социологию из всех закоулков, и ему нравилось это. Там было не уж так и много того, что входило в конфликт, и не так уж много оправданий, чтобы с вновь обретенным рвением вернуться в собрание. Возможно, в этом и заключалась суть. Он не находил ужаса и разврата даже в тех, кто сходил сума от наркотиков и недугов. Они были там, он встречает их на входе каждую ночь. Но поговорив с ними, он обнаруживал, что это просто люди, такие же, как он, пытающиеся, как и он, побороть дерьмо, и во время общения он, как правило, находил, что имеет довольно много общего с ними.

Каждая картинка из книги «Жить вечно» или из журналов «Сторожевая Башня» и «Пробудитесь!», изображающая как выглядит мир,  в своей основе ошибочна. Картинки, с которыми он вырастал, были всего лишь статическими снимками самой худшей части человечества… наспех склеенные частности, выданные за фильм о человечестве, но никак не отражение экспансивных пространств красоты, взаимодействующих друг с другом. Некоторые из таких картинок могут быть опасными и соблазнительно обманчивыми, другие могут быть провокационно приковывающими внимание, и все «вдохновленные» мысли и метафоры иллюзорны, а различия между «хорошим» и «плохим» слишком громадно.

Он жил на одном из небольших по площади участков, около «хорошей» стороны спектра, охватывающего весь земной шар, и под тяжестью этого понимания, он почувствовал нечто, что никогда раньше не чувствовал… покорность.

- Ты думаешь, Иегова наказывает папу?

- Почему ты так говоришь? Твой папа – лучший христианин, которого я когда-либо встречал.

- Да, я знаю. Но… Я нет.

Давид ничего не знал о том, чем занимается Джеймс вне стен собрания, но и без такого знания он по-прежнему мастерски влиял на сознание Джеймса, и разрешал проблемы так идеально, что порой это раздражало.

- Джеймс, я знаю, что по какой-то причине ты можешь не думать о себе как о хорошем христианине, но ты делаешь очень много хорошего везде, где ты появляешься. Если у Иеговы есть проблемы с тобой, он тебя накажет, но в его команде играют далеко не самые лучшие Свидетели. Плюс рак толстой кишки… ЕСЛИ это вообще рак. Многие люди получают его и выживают, даже не ёкнув. Так что, если откровенно, не говоря за Иегову, было бы очень глупо наказывать тебя за то, что ты не являешься хорошим христианином.

Джеймс мог подтвердить. Его точность реально раздражала.

- Спасибо.

Глубокое чувство восприятия Давида подсказывало, что его друг слишком зациклился.

- Ты готов к музыке? Или пока рановато?

- Нет, на самом деле, мне кажется, к чему-то я уже готов.

«Encomium: A Tribute to Led Zeppelin» переместился в CD-плейер. Это было именно то, что ему нужно.

Глава 11. ЯРКО-ГОЛУБАЯ ИСКРА

Он лежит между Бритт и Дерриком на широкой кровати, взирая на скошенный акустический потолок на верхнем этаже её городского дома, и пытаясь осмыслить мир в реальном измерении.

- Твоя религия звучит как прикол.

- Это не его религия! Я имею в виду, что есть некоторые стороны, которые я не понимаю. Вот смотри, ты выполнял всю эту тяжелую работу для Бога и твоей церкви на протяжении многих лет. И ты хотел прожить этот небольшой отрезок времени, чтобы разобраться в себе. Дальше ты посвящаешь остаток твоей жизни работе на фабриках Сторожевой Башни. Очень непохоже, что Бог из лучших побуждений наказывает тебя через твоего отца.

- Но если это так… то пока еще есть время завести нового бога.

Бритт бросает подушку в Деррика: «От тебя никакой помощи».

- Да, но он прав. И ты тоже права. Это просто… длительный процесс. Завтра утром у него хирургическая операция.

Бритт соскакивает с кровати:

- Одевайтесь, мальчики. Я знаю, что вам нужно.

- Только не говори, что макияж.

- Да, пожалуйста, только не это.

- Мы едем в зоопарк.

Четыре часа прогулки закончились тем, что Бритт выскочила из парка с мороженым в одной руке и игрушкой-медвежонком в другой, с видом самой счастливой блондинки в мире. Джеймс немного освободил свой ум и снова мог шутить. Даже Деррик сменил свои естественные дурацкие манеры на нечто, что можно охарактеризовать как глупость. Поскольку зоопарк был по большей части пуст, это дало ему возможность улучшить самочувствие тем, что он носился по всей округе, словно это его собственность, попутно релаксируя энергией дикой природы и листвы. На выходе это трио выглядело куда более расслабленным, привлекательным и гармоничным, нежели на входе.

Но и эту страницу приходится переворачивать. Джеймс разговаривает по платному телефону, пока двое других планируют, как провести вечер.

- Мне снова надо в больницу. Папа хочет уточнить некоторые вещи перед завтрашней операцией.

Бритт дарит горячее объятие. Деррик стискивает его:

- Не вешай нос.

- Спасибо, ребята.

- Дай знать, если что-то потребуется.

- Обязательно.

Зоопарк в Хьюстоне
Зоопарк в Хьюстоне

Следующие двое суток насыщены настолько, что, кажется, трудно дышать. Один из факторов, на который он не возлагает никакой надежды, заключается в понятии «смертность», которое нависает над головой каждого, услышавшего слово «рак». Большую часть времени Джеймс не общался с матерью, так как она в некотором роде превратилась в эмоциональный вакуум, поэтому он не был информирован о технических деталях утренней операции. Хирург оказался достаточно внимателен, чтобы самостоятельно отыскать Джеймса и ввести его в курс дела.

Он стоит с Давидом в коридоре и разговаривает с врачом о методе лечения. Доктор заверяет молодых людей, что заболевание, подобное раку толстой кишки, не является наследственным, и нет причин для беспокойства, по крайней мере, до тех пор, пока им не исполнится 40. Хорошо, что рядом Давид, который задает умелые вопросы в том время, как Джеймс не в состоянии этого делать.

Когда его отца везут из операционной, он с наслаждением слышит что-то типа «Кажется, всё удачно».

- Братан, я голодный.

- Ты за два дня почти ничего не ел.

- Я знаю. У нас дома тонны еды.

- Вялый салат из зеленой фасоли и запеканка из помидоров? Нет, спасибо, - прикалывается Давид.

- Ты знаешь, а я ем всё это.

- Потому что ты хороший. А я нет. Короче, давай возьмем реальной еды. Я угощаю.

«Реальная еда» для Давида – это плод ореха-пекана со свиной отбивной в ресторане «Америка», на что Джеймс отвечает утиным мясом в базиликовом соусе. Тарелку печеных овощей с кальмарами они делят между собой. Кажется, это первая совместная трапеза за всю жизнь, когда они едят молча.

Тот факт, что он возвращается домой, означает, что вновь усвоенная энергия в нем усердно создает лучшее и более спокойное "я".

Через неделю после выписки отца из больницы, он поймал себя на мысли, что никогда раньше не встречал ни одного человека с такой сверхъестественной силой. Стив буквально излучал искреннюю признательность за всё и всем, с кем он контактировал. Его улыбка может ощущаться даже с другой стороны строительной площадки, и с каждым «Поздравляю» и «С возвращением», он останавливался, чтобы поговорить индивидуально, при этом неизменно расплываясь в улыбке благодарности.

- Бери жизнь за рога.

- Да, сэр.

Опять же, это была так необходимая Джеймсу на тот момент поддержка, но с неугодным применением. Спустя несколько недель он вновь оказался за регистрационной стойкой салона. Вошел высокий, худой мужчина, где-то около сорока лет, с темными волосами в сопровождении парня с фигурой пловца, возраста Джеймса, с ярко-голубыми глазами, бесподобной улыбкой и светлыми волосами под голубой шотландской кепкой.

- Привет. Меня зовут Джек, а это мой друг… на сегодня… ммм…

- Олли.

- Да! Олли. Это заведение что-то типа борделя, или как?

Джеймс пытается скрыть своё раздражение. Такой вопрос часто задают при разговоре, но не сразу и не с таким вопиющим недостатком приличия, даже если дело касается превентивный меры с целью натравить копов и разорить это место. К напряжению добавлялся тот факт, что он действительно очень хотел проникнуть под одежду Олли, причем прямо здесь и сейчас, и это медленно перерастало во враждебность, ведь этот человек… этот… Джек… сегодня чуть позже будет трахать Олли, а ему это не дано.

(Профессионально): «Нет. Это заведение индивидуального моделирования и фетиша, где вы можете получить растирание спины горячим маслом или приватный танец с любой из наших моделей. У нас есть различные тематические комнаты. Вы выбираете модель, и…».

- Я просто хочу трахаться.

- Всё, что вам нужно, вы можете обсудить с выбранной вами моделью. У нас есть лучшая тюремная камера в Хьюстоне. Я уверен, что в ней есть немало того, что вполне может подойти вашей заднице. Но мы не собираемся…

- Я имею в виду, что «индивидуальное моделирование» в лучшем случае неоднозначно, ведь у вас на стойке лежат презервативы. Должен же быть кто-то, кто трахнет меня.

- Наша цель – предложить людям безопасное место для изучения фетиша.

- А что если мой фетиш – быть оттраханным в лучшей тюремной камере Хьюстона?

Джеймс чуть не рассмеялся последнему пунктику. Если это полицейский, то он был слишком хорош.

- Я не собираюсь здесь обсуждать с вами секс, поскольку продажа секса, как и проституция, является незаконной на территории штата Техас. Поэтому, если вы продолжаете настаивать на этом конкретном предмете, то я вынужден ответить вам «попытайте эскорт».

Джеймс улыбается.

Как насчет тебя? Ты организуешь эскорт?»

(Пауза).

Однажды ночью в Риче пожилой мускулистый гей подошел к Джеймсу и попросил его потанцевать. Он сказал «нет» и пояснил, что «работает» и ждет клиента. Мужчина ответил, что не будет платить за это, и, уходя, погладил Джеймса по заднице. Джеймсу показалось, что он был пьян. Поскольку ночь продолжалась, а несуществующий клиент так и не появился, мужчина вернулся, и в этот раз он был более настойчив… так сильно, что даже был готов заплатить. У Джеймса не оставалось выбора, кроме как и далее поддерживать обман. У всех в салоне и в «Золотой комнате» были клиенты на стороне… где вращались реальные деньги.

Джеймсу показалось, что пейджер в кармане – и тот размышляет над вопросом, заданным Джеком.

- Нет, я не занимаюсь этим.

Джек секунду думает. Олли изумленно уставился на Джеймса, широко улыбаясь. Изначальное раздражение немного растопилось в огне робкого волнения. Это, конечно же, не скрылось от взгляда Джека.

- Хорошо, сделка такова. Сегодня у меня день рождения и я затеял вечеринку у себя дома на всю ночь, и я хочу, чтобы ты был там. Я понял, ты не будешь говорить о сексе по причине законности, но я приглашаю тебя в свой дом и хочу, чтобы ты привел кого-то с большим членом. Я оплачу им по 100 баксов за каждый дюйм. Ты получишь по 200 баксов за каждого, кого приведешь ко мне.

Он достает визитницу и вытаскивает визитку. На оборотной стороне он записывает «100 долларов/дюйм», номер своего телефона и просовывает в окошко регистрационной стойки.

- Окей? Это для тебя. Олли будет там, и он поможет в отношении вечеринки и прочее, и всем я поделюсь с тобой.

Билли заходит в приемную в тот момент, когда Джек сияет от восторга.

- Кто это?

- Это Билли. Если вы хотите видеть Билли чаще, то это обойдется 40 долларов за членский взнос на шесть месяцев, плюс вступительный взнос 40 долларов сейчас. Это для вас обоих. Плюс то, что вам хотелось бы израсходовать на себя с моделью.

- Ты имеешь в виду на совокупление?

- О, боже. Мы только что проехали через это с «сексом». Не заставляйте меня танцевать вокруг вопроса «совокупления».

(Смеется): «Ладно, ладно. Я понял. Я хочу его в тюремной камере».

Он достает пачку денег, извлекает из нее 80 долларов и протягивает в окошко. Джеймс кладет деньги в кассу и берет регистрационную карту.

- Мне нужно, чтобы вы это заполнили.

- У меня нет на это времени.

Джек достает водительское удостоверение и протягивает Олли:

- Заполни это, пожалуйста.

- Хорошо.

- Подождите. Мне нужно, чтобы был тот…

- Смотри. У меня день рождения и я возбужден. Я собираюсь заплатить тебе кучу бабок за кучу членов. Поэтому, я думаю, ты можешь позволить мне одну вещь – разрешить моему другу заполнить этот документ прямо здесь.

- Побыть вместе с Олли? Да, пожалуйста.

Он впускает возбужденного мужчину внутрь, и Билли уводит его по коридору.

- Ты человек, который порет ремнём. Насколько ты грандиозен?

- Может, предпочесть Джеймса? Он лучший в тюремной камере, если сравнивать…

- Джеймса оставим на потом. (Замирает) А тебя я хочу прямо сейчас.

Олли внимательно заполняет документ, стараясь писать как можно аккуратней, что было не так-то просто, поскольку большую часть времени он смотрел на Джеймса и улыбался.

- Ты можешь выйти сюда, чтобы поговорить?

- Дверь на автоматике, и если я выйду туда, то буду заблокирован.

- Ой! Как жаль.

- Но я могу постоять у двери.

Знаменитый трамвай Хьюстона
Знаменитый трамвай Хьюстона

Реакция Олли заставила Джеймса застыть. За стеклом, отделяющим его от предмета его желаний, он чувствовал себя уверенно, но как только дверь распахнется, его энергия, его глаза окажутся прямо перед ним в самом реальном воплощении. Это привело его в такое волнение, что ему даже пришлось напомнить, что же он собирался сделать.

- Ну?

- Да, да. Извини.

Он буквально срывается с места и с некоторым смятением открывает дверь. Олли приближается всё ближе. Он уже ощущает аромат мыла «Ирландский источник»… запах, который обычно вызывал в нем аллергию, сейчас игриво щекотал нос.

- Ты придешь вечером к Джеку?

- Я не знаю. Ты бы заметил, если бы меня там не было?

Олли подходит ещё ближе:

- Да.

Джеймс никак не мог сосредоточиться. Он просто улыбался.

- Я… хорошо.

- Я создаю тебе неудобства?

- Да… НЕТ! Я имею в виду… я волнуюсь.

- Извини.

Олли немного отходит назад, освобождая для Джеймса некоторое пространство. Это сработало.

Сейчас он впервые осознал фразу «взмывая ввысь, источаю искры». Он замечал впечатляющую энергию от людей, которые обращали на него особый взор, и которые моментально влюблялись и хотели сберечь его от всего… этого. Но теперь всё иначе, он сам ощущал силу притяжения к кому-то еще, и поначалу сочетание двух энергий затруднило дыхание. Но как только появилось немного свободного пространства, он смог взять себя в руки.

- Всё нормально. Просто… когда ты рядом, мне хочется поцеловать тебя.

Квадратная форма подбородка Олли округляется сплошной улыбкой. Он подходит совсем близко:

- У меня нет с этим проблем.

Смелость - это то, в чем Джеймс пытается проявлять умение, но делать это гораздо проще, когда твои эмоции находятся вне линии огня. Здесь же все было абсолютно иначе. Его сердце колотилось сильнее отбойного молотка, а член неукротимо пульсировал. Он забыл всё, что когда-либо знал о технике поцелуев – все схемы, графики, инструкции и практические занятия испарились в атмосфере этого ключевого момента, и всё прочее казалось лишь репетицией к единственному спектаклю. Он хочет произвести впечатление, ведь на протяжении жизни он умел впечатлить людей, превосходя их ожидания. Он хочет произвести впечатление, потому что у этого парня было много секса, и, в каком-то смысле, его можно уподобить истории. Он хочет произвести впечатление, потому что эти голубые глаза возвратились к нему для нечто большего. Он хотел произвести впечатление… но сейчас он забыл, как это делается.

Целую жизнь Джеймс провел в лишении от этого неловкого головокружения. Он уже решил для себя, что подобное ощущение – это миф или, по крайней мере, то, что гомосексуалисты не способны прочувствовать. Как поступить человеку, который сталкивается лицом к лицу с чувствами, о существовании которых он никогда не подозревал, но всё-таки они… действуют? Он словно застыл на сцене, опасаясь отогнать их внезапной атакой, в страхе, что они могут улетучиться в любой момент. Они безудержно взрывали его мозг, но, несмотря на это, он не вспорхнул, черт возьми. Он еще разок пытается стать заправским парнем, обхватывает правой рукой голову Олли, притягивает к себе и целует его с такой нежностью, что это изумляет обоих парней, стоящих в дверном проеме. Он пробовал на вкус нечто подобное металлу и сигаретам, в союзе с мягким, липким языком, - исходящее от дыхания легких и замененное теплой, будоражащей слюной.

Олли наклоняется, и Джеймс отступает в дверной проем. Как только их неистовые возбужденные члены соприкоснулись, Джеймс осознал, что готов идти в наступление. А поскольку спусковой механизм был освобожден, нежные, пылкие объятия превратились в анимистическое неистовство по отношению к этому абсолютно незнакомому человеку, подталкивая его к двери и прижимая с силой, от которой, кажется, вибрировало всё здание, вцепившись одной рукой в дверь, а другой в голову парня. Джеймс не понимал, откуда всё это исходило, но было уже горячо, и он чувствовал, что уже не сможет контролировать ситуацию, если это зайдет слишком далеко.

На мгновенье он сделал паузу… и вернулся к нежному страстному поцелую, прежде чем освободить Олли от его хватки, и его глаз.

Хотя Джеймс немного испугался этой силы, он старается не показывать этого, в то время как Олли, похоже, уверен в себе и улыбается с легкой искоркой самодовольства, видя, что доставил удовольствие. Парень не казался ошеломленным затянувшейся драмой, и это тревожило его.

Я не оттуда, где находится лига этого парня.  

Он нащупывал границы людей, как мысленно, так и физически, но никогда не экспериментировал с собственными границами, и эта… сила явилась чем-то непреодолимым и захватывающим. Границы этого парня, по ощущению Джеймса, были настолько широки, что если отсюда швырнуть мяч, то он долетит прямиком до стадиона «Астродом»... и это, конечно, бросало ему вызов.

Он приближается вплотную к его лицу, и они пристально вглядываются друг в друга.

- Чувак, это было горячо.

- Спасибо.

- Как тебя зовут?

- Джеймс.

- Джеймс, я действительно хочу, чтобы ты пришел сегодня вечером.

- Окей, - он говорит, как потерявшийся щенок.

Они вновь целуются, уже неторопливо, словно занимаясь любовью губами под музыку благодарности. Чем больше совокупляются губы, тем сильнее становится эрекция. Он даже не предполагал, что возможна такая сила эрекции. Как я мог так долго не замечать этого? ПОЧЕМУ я так долго не замечал этого?

Время исчезло в забвении, и возродилось лишь тогда, когда раздались звуки, доносящиеся из «тюремной камеры».

- Я больше чем уверен, что это кончил Билли, - проявил смекалку Олли.

Очаровывающий обмен репликами приостановился и в комнате произошел переход к прежнему состоянию. Никто не мог утверждать, совершают ли они что-то неправильное, но было осознание, что таковые могли найтись. Джек, по всей видимости, платил Олли днем и ночью, так что этот интерес к Джеймсу мог оказаться для него чем-то вроде контрастного душа. Ребята снова целуют друг друга и возвращаются на соответствующие позиции, один за регистрационную стойку, а второй – в фойе у окна.

- Это того стоило. Ты получишь еще тысячу, если придешь сегодня на мою вечеринку.

Дверь в фойе распахивается.

- Надеюсь, вы хорошо провели время?

- Да. И спасибо. Это тебе.

Он достает слегка похудевшую пачку денег, извлекает из нее две банкноты по 100 долларов и протягивает их через окошко.

- Я увижу тебя сегодня?

- Он будет там. (Подмигивает).

- Я МОГУ появиться. (Олли озарился улыбкой). Куда ехать?

- Я нарисую тебе. Олли, возьми мой телефон и позвони своему парню по поводу… дури.

Олли берет телефон и набирает номер, отходя в противоположный угол фойе. Джек рисует схему проезда и дает Джеймсу устные указания. Парни уходят. Джеймс даже не заметил, что за ним стоит Билли.

- У него сегодня вечеринка. Ты пойдешь?

- Нет.

- Как ты умудрился получить тысячу долларов, когда у тебя на девять дюймов?

- Я говорил с ним о том, чтобы обменять его парня на тебя в качестве друга, эскорта, любовника и вообще всего, чего угодно.

- Билли, я не понимаю, о чем ты говоришь.

- Ты мог бы увидеть эти искры из космоса.

- Реально?

- Джеймс, не пойми меня неправильно, но иногда ты самый тупой умный парень, которого я знаю.

(Смеется): «Я знаю, знаю. Это первый раз, когда я испытал… Я не знаю… просто эмоции… попробую поупражняться с ними».

- На самом деле это восхитительно. Приятно сознавать, что ты человек.

- Ты только что назвал меня «восхитительным»?

- Заглохни. Так ты готов увидеться с ним?

- Ага. Я подозреваю, что мне придется сходить на вечеринку.

Глава 12. КРЭК

Для него было сложно принять очевидный изъян в менталитете Свидетелей Иеговы, когда дело касалось идеи, что рядовые члены не должны искушаться чем-то новым и экспериментировать с границами дозволенного. Мы не должны дотрагиваться до раскаленной печи, чтобы убедиться, что она горячая. Это находится в противоречии с электрическими импульсами, пробегающими сквозь сознание авантюрной творческой натуры. Он хотел путешествовать и узнавать на опыте другие культуры без унизительного халата, который его религия выдает ему в качестве символа смирения. Он хотел повстречать в мире самых разных людей из самых разных социальных слоев и соединиться с ними на их уровне, без ощущения глубокой печали от осознания, что все они умрут в «последний день».

Если вся история, развитие человеческой цивилизации, как мы ее знаем, буквально всё это будет уничтожено в Армагеддоне, то он хотел бы увидеть всё, что ещё возможно, прежде чем оно будет удалено «очищением», так как многое из этого имеет важное философское значение для построения мира, - так он видел это сейчас. И именно сейчас, он чувствовал себя ребенком, заново открывающим мир, не… знающий, что «печь раскаленная». Ему сказали, что печь горячая, показали картинку человека, держащего в руках огонь, и поведали истории о том, как демоны заставляют людей класть руки на печь, чтобы они ошибочно усомнились в Руководящем совете, употребляли наркотики и алкоголь или покупали что-то в благотворительной организации. Но сам он никогда не испытывал «раскаленную печь» злого мира.

«Пробудитесь!» за 22 ноября 1977 года, стр. 19
«Пробудитесь!» за 22 ноября 1977 года, стр. 19

И иллюстрация не имела для него смысла. Существует масса способов проверить, насколько горяча печь, без того, чтобы класть на нее руку. Можно поставить кастрюлю с водой и понаблюдать, не закипает ли она. Положить бумагу и визуально определить ее деформацию на печи. Или взять термометр и использовать научный подход к плите, установив точную температуру и сравнив с параметром более прохладного окружающего воздуха. Концепция о том, что тринадцать мужчин, которых он никогда не встречал, сидят в Бруклине (Нью-Йорк) и считают, что «печь» мира раскаленная, была для него абсурдом. И до сих пор ничто из того, что он чувствовал, не было «ошпариванием» даже в малейшей степени. На самом деле, он изучал невероятно много о гражданственности и социальной инженерии, людях и их психологической динамике, и о том, как использовать всё это в своей личной жизни, чтобы стать лучше с точки зрения социальной сознательности.

Мир, как он говорил, делится на две части: страшное зло, управляемое Сатаной, и Организация Иеговы. Это так, даже если речь идет об истории культуры и человеческого рода тех времен, когда Библия еще не была написана, или касательно других частей планеты, где Библия не является основной книгой веры. Искусство, литература, музыка, театр и всё, что с ними связано, - всё это создано под неусыпным оком Сатаны. Всё, созданное внутри Организации, происходило при целенаправленном руководстве Иеговы Бога. Джеймс смотрел на это совершенно иначе, и сейчас это понимание стало гораздо сильнее, чем раньше.

Он заметил, что большинство жизненных ситуаций приходится на одну из пяти основных категорий:

Непривлекательная (скучная). Это, кажется, самая пагубная ситуация, связанная с самодовольством и бесполезностью… «путь наименьшего сопротивления».

Безопасная и приятная. Это вроде ужина с близнецами и работы в Зале конгрессов.

Авантюрная, но с минимальным риском. Это прыжки с большой высоты со страховкой, секс со встретившимися тебе незнакомыми людьми, нагота в произведениях искусства, фильмы категории «ХХХ». Свидетели Иеговы держатся подальше от всего, связанного с этим разделом.

Опасная и двусмысленная. Очевидно, что работа в салоне подпадает сюда…. подключаешься к Интернету, идешь в клуб, тусуешься с девочками из «Золотой комнаты», перемещаешься через сексуальное напряжение таких людей, как Билли, и не имеешь никаких границ с такими, как Деррик.

Абсурдная. Вырисовывается оргия с крэком ради парня, которого он просто встретил.

Каждая категория имеет бесконечное количество подкатегорий, в зависимости от людей, состояния их ума, времени суток, уровня отчаяния, воспитания, морального кодекса, жизненного опыта и/или потребления наркотиков и алкоголя.

Ничего особенного пока его не беспокоило, и куда бы он ни направился, он невольно располагал мерой уважения и защиты. После нескольких прикольных острот каждый хотел быть его другом. Никто не думал, что он прикидывается или неискренен, поскольку он был связан с религией. Это была честность на всех уровнях и во все времена. Это была полная противоположность всем собраниям, которые он посещал, где люди считали его либо золотым мальчиком, либо тем, кто скрывает легион демонов. В мире он просто… есть. Это целое сообщество людей, которые классифицируют ситуации и личности более чем двумя классами – «Сатана» и «Иегова», придавая им градиентные оттенки в пределах ограниченности спектра.

Ночь привела к закрытию салона и в тот же момент подъехал Деррик, чтобы отправиться на вечеринку, как видно, только что из душа, в нетерпеливом предвкушении потенциальных тысячи баксов за одну ночь. Двухэтажный городской дом, к которому они прибыли, излучал парадоксы, так как улицы закрытого жилого массива были тихими и влажными, светящимися мягким, желтоватым светом, придавая им обманчивое миролюбие. Прохладный ночной ветерок весны нес свежесть. Мальчики приехали в разных машинах, поскольку Джеймс собирался просто вручить Деррика, увидеть Олли и отправиться домой.

Вход располагался на уровне гаража, с двумя дверьми - деревянной и стеклянной. «Заходите». Дверь была разблокирована, и открылось фойе, достаточно просторное для небольшого дивана, дополнительного кресла, прихожей с мини-прачечной, туалетной комнатой и гаражом в самом конце. Непосредственно перед парнями оказалась длинная лестница, ведущая ко второму ярусу, где колыхались волны, и эти волны, кажется, стекали по ковровым ступеням.

Деррик и Джеймс с полуулыбкой смотрят друг на друга, и пытаются собрать остатки уверенности, чтобы подняться по лестнице, так как то, что их там ожидало, окажется впервые для молодых людей. И достигнув вершины, увиденное их не разочаровывает.

Гостиная находится на одной стороне и проста в своей гениальности: подлинные картины в антикварных позолоченных рамах, два огромных дивана, два раскладных кресла рядом с журнальным столиком и открытое пространство, в котором доминирует большая тахта. В углу стоит тумба с видеомагнитофоном, на котором проигрывается порно, а на полу валяются видеокассеты. С противоположной стороны располагается подобие столовой комнаты с превосходным дизайном и деревянным столом, на котором обнаруживаются разнообразные наркотические препараты и субстанции, которые он был не в состоянии идентифицировать. Сама кухня находится за стеной с двумя дверьми, и далее по холлу обосновалась ванная комната и вторая спальня. В самом конце через открытую дверь видна основная спальня.

У тахты, повернувшись задницей к лестнице, стоит на коленях Джек и довольно комично пытается трахаться с молодым парнем с непропорционально большим членом, который, похоже, не в состоянии оставаться прямостоящим, вероятно, по причине наркотиков в столовой. Еще трое мужчин расположились на одном диване рядом с телевизором, бесцельно забавляясь друг с другом, наполовину в оцепенении. Двое других находились на другом диване, мускулистый парень, который частично скрывал за собой обнаженного Олли. Он выглядел… гораздо лучше в одежде. Джеймс улыбается.

Олли подскакивает, натягивает свои трусы и устремляется в гостиную, привлекая взор Джека.

- Ты можешь получить огурец Джеймса! Ты сделал это! Что ты мне принёс в подарок?

В порыве южного гостеприимства Джек продолжил:

- Джеймс, без обид, это не совсем твой спектакль, но пожалуйста, не стесняйся, это безопасная зона. На кухне тонна алкоголя, если тебя это интересует.

Олли подходит ближе:

- Ты выпьешь со мной?

- Олли, не исчезай далеко, нам скоро предстоит пополнить запасы. О, боже, эта штука растёт.

- Ладно, - отвечает он, успев за это короткое время натянуть футболку. Он подталкивает Джеймса через вращающуюся дверь кухни.

- Тебе не надо было одеваться ради меня.

- Я надел одежду на тот случай, если ты захочешь её разодрать в клочья.

В ответ Джеймс смеется. Он никогда не находил себя настолько сексуально вдохновляющим и уязвимым одновременно. Он пытается вести себя изысканно и быть уверенным в себе, однако чувствует, что выходит это как у младенца, который стремится играть в покер со взрослыми профессионалами. На самом деле, произведенный эффект не имел значения, поскольку объект его привязанности реагировал на это превосходно. На кухне они начали целоваться, причем так, будто один из них был солдатом, только что вернувшимся с войны.

Они целуются до тех пор, пока из-за угла не появилось движение. Парень с голым торсом, не старше 20 лет, с загаром, остановился за обеденным столом, пристально взирая на коллекцию алкогольных напитков. Двое целующихся отстранились от объятий, наблюдая за привлекательным юным космонавтом в его неведомом путешествии.

- Ты в порядке? Тебе чего-нибудь принести?

- Вы видели, куда делся мой бокал?

Отсканировав кухню на наличие свободных напитков, Джеймс сказал:

- Я уверен, ты не всё ещё попробовал.

- Ой, точно. Я же пришел что-нибудь выбрать

Джеймс решает оказать помощь:

- Знаешь, есть огромный выбор алкогольных и безалкогольных напитков, соков, чего душе угодно.

- И в холодильнике лед.

- Вау. Так много вариантов. Я даже не знаю, чего хочу.

Джеймсу пришлось продолжить:

- Ты мог бы объединить несколько напитков и сделать смесь сортов.

- Ого.

Голова парня, кажется, взорвалась от обилия информации.

В этот момент входят два стройных, привлекательных юноши, чтобы помочь.

- Мы тебе говорили, просто принеси воды.

- Да, вода. Из-под крана?

- Олли, кто-то за дверью.

Джеймс моментально вспоминает:

- Я запер дверь за собой. Извини. Привычка.

- Я должен это получить.

- Я понял, - и он дарит Олли еще один поцелуй.

- Пошли со мной, чтоб ты больше не травмировал его.

- Ты никогда не даешь мне повеселиться, - Джеймс с ехидцей надувает губы.

Они оба смеются и покидают кухню. Он останавливается, чтобы поглотить открывшуюся сцену, в то время как Олли спешит за новым гостем. К трем парням на дальнем диване присоединился тот, кто был с Олли до его ухода... пытаясь отсосать у кого-то половой член… но как-то неуклюже. Одна вещь, которую он понял с самого начала дружбы, заключалась в несомненном факте – Деррик мог трахать фонарный столб, и это выглядело бы сексуально. Физиономия Джека была на небесах, и он посылает благодарный кивок Джеймсу.

Джеймс отвечает тем же.

Олли появляется на вершине лестницы с высоким, худым, татуированным и обросшим мужчиной, вероятно, бывшим уголовником, осматривающим сцену с предусмотрительностью истинного натурала.

- Это Бен.

- Привет, Бен. Это парень-натурал? - спрашивает Джек.

- Да. У него большой член, - Олли смотрит в сторону Джеймса и говорит мягче, почти с застенчивой серьезностью. - Как я слышал.

Джеймс молчит, испытывая гамму чувств. На лицо концепция, когда два парня из совершенно разных миров, абсолютно параллельных друг другу, вдруг объединяются в одной точке, да так, что Олли чувствует необходимость утаивать это и извиняться за то, что они трахались.

Парень снимает шорты, оголяя довольно внушительный член перед тем, о ком Джеймс всё время размышлял в своем уме, и кто как бы извинялся перед ним за то, каким он стал. Джеймса переполняет нестерпимое желание просто обнимать его до тех пор, пока он не осознает, что всё нормально и он ничем не лучше его. Джеймс думает: «Никогда не извиняйся за то, каков ты. Это я должен извиняться, ведь я родом из того места… которое буду поддерживать всю оставшуюся жизнь… которое обрекает тебя Сатане и вечной погибели. Но, по крайней мере, у тебя есть яйца, чтобы жить».

Внешне он улыбается и, покачивая головой, закрывает глаза, а открыв их, он видит, что блондин краснеет. Джеймс почувствовал эйфорию: Я добился его. Заставить краснеть таких, как Олли, – невероятное достижение. Ему ужасно захотелось сорвать с него одежду. Два человека, которые знали, чего они хотят и как это сделать на отлично.

Пока Бена конвоируют к главной затраханной заднице этого помещения, Джеймс оценивает оставшуюся его часть. Он не уверен, что подобная оргия с коком имеет что-то общее с нормами приличия, если, конечно, не стоит цель трахнуть одного из участников. Он никогда не был человеком, кого привлекала бы оргия, главным образом потому, что вокруг слишком много энергии. Прямо сейчас он оказался на периферии сцены, и его пока еще не снятая одежда, казалось, была подобна защитному одеялу для ребенка.

- Может быть, мы могли бы сделать это в ванной? Это, кажется, очень даже сексуально. Привет, Джек, спасибо за все эти наркотики и алкоголь. Я в курсе, что у тебя день рождения, но у меня нет ничего, чем бы ты смог сексуально насладиться в этот вечер, так что, если ты не против, я заберу на ночь твоего эскорта и торговца наркотиками, и трахну его в… чистой атмосфере...

Это звучало покровительственно. В этой комнате, полной людей и с тремя стоящими членами, один из них всё еще был одет. Может быть, я не так уж и сильно хочу Олли? (Вздыхает).

Поднимается Джек:

- Ладно, вы двое идите за мной, - и он направляется в спальню.

Проходя столовую, он вдруг останавливается, разворачивается кругом и обращается к Джеймсу:

- Стоп. Жди здесь.

Он исчезает и возвращается с пачкой денег. Отсчитывает тысячу долларов и передает Джеймсу.

- Это для твоего друга.

Отсчитывает еще двести долларов.

- Это за то, что у него толстый и офигенный.

Снова отчитывает тысячу сто долларов и кладет их на стол.

- Это для парня-натурала.

Опять отсчитывает пятьсот долларов и вручает Джеймсу.

- Это за большой подарок.

- Спасибо.

Джеймс машет Деррику его деньгами и кладет их в левый передний карман. Деррик отвечает кивком. Свои деньги Джеймс кладет в кошелек. Джек отсчитывает еще пятьсот долларов и оглядывается: «Олли?» Олли появляется рядом с Джеймсом.

- Я перемещаю этих в спальню, и нам нужно еще немного дури.

- Я могу одолжить твою машину?

- Конечно, нет! У тебя не получиться проехать Третий район на спортивном «Ягуаре»

Олли слегка откидывается на тело Джеймса.

- Ты можешь меня захватить?

- Конечно, - говорит Джеймс, прежде чем понять, о чем собственно идет речь.

- Да ты не робкого десятка, - говорит Джек. -  Я дам тебе еще сотку.

Кажется, до Джеймса начало доходить.

- Нет, постойте. Сколько вы планируете взять?

- Я не знаю. Как ты думаешь, Олли? Долларов на 500?

- Да, вполне достаточно.

- То есть, вы хотите, чтобы я поехал в Третий район и забрал на 500 долларов кокаина, имея при себе 1700 долларов наличных?

Джек слегка подается вперед и улыбается:

- Хорошо, двести долларов.

- Я на машине моей матери!

- Ты на машине своей матери? О, боже, ты неподражаем. Триста долларов. И вы вдвоем убираетесь отсюда. А мне надо позаботиться об этих джентльменах, пока у них не стали слишком вялыми.

Джеймс и Олли начинают движение прежде, чем Джек произносит последнее взрослое предупреждение:

- Джеймс, рули осторожно. Делай, что скажет Олли, он знает, что делать.

- Я понял.

Олли берет свою обувь и оба прыжками срываются вниз по лестнице, поскольку теперь оргия разделена на две зоны: заурядные совокупляющиеся в гостиной и жестко долбящие секс-машины в спальне.

Внизу оба оказываются перед стоящей в фойе ОЧЕНЬ беременной женщиной, примерно того же возраста, что и Джеймс, с несговорчивыми светлыми волосами и голубыми тенями для век, которая пыталась листать журнал. Двое парней смотрят друг на друга, а потом на женщину.

- Привет, парни. Все веселятся там?

- Да. Я думаю, вам лучше…

- О, если вы не возражаете… в моём состоянии… мне было бы лучше подождать здесь, если это возможно.

- Да, конечно. Могу я принести вам что-нибудь выпить, или что-то еще?

- Мне просто нужно знать, есть ли на этом этаже туалет. Мне приходится мочиться каждые десять минут, наверно.

- Самая первая комната – это туалет.

- Так Бен – ваш парень?

Джеймс должен был удостоверить некоторую связь, которую он сейчас наблюдал.

- Муж.

Олли добавил: «Она привезла его, но я не знал…».

- Ой, простите. Я не хочу ничего испортить, но в машине недостаточно топлива, и нам действительно нужны деньги.

- Я вижу. И на каком вы?

- На седьмом месяце.

- Прекрасно. Но мы еще вернемся.

- Я надеюсь, всем понравился его член.

Джеймс ответил, что лично он этого не испытал, но, похоже, Джек отсчитал ему денежный эквивалент.

- И, по всей видимости, у Бена отличная сперма, - он указывает на ее живот.

(Смеется): О, это не его! Но скажу вам, когда гормоны сходят с ума, его член может встать там...

- Нам пора, - перебивает Олли.

- Да, мы проведаем вас на обратном пути.

- Спасибо. Вы, ребята, такие милые… А вы вдвоем…

- Нет, нет. (Волнительный смешок).

- Хорошо, вы оба выглядите симпатично вместе.

Джеймс благодарит за такое ободрение и одаривает Олли нежным поцелуем в губы.

- О, какой ужас! - Она смеется, частично прикрывая лицо журналом. – Вы извините, я не гомофобка, это просто немного странно видеть.

- Я понял, что вы не страдаете гомофобией. Вы проявили такую удивительную щедрость, поделившись своим мужем. Огромное вам за это спасибо.

- Джеймс, нам нужно идти.

- Спасибо, ребята. Удачи обоим на дороге.

- Конечно.

По дороге в Третий район Олли дает инструкции. Наконец, они доехали до возвышающегося здания, и ему было сказано припарковаться на основной автостоянке.

- Попробуем сначала здесь, и, может быть, нам удастся избежать Третьего района.

Пока Джеймс выключает машину, Олли роется в карманах и вытаскивает 60 долларов.

- Послушай, я знаю, что мы только что познакомились, но… не мог бы ты одолжить мне...

- Всё в порядке. Сколько?

- Сорок баксов.

- Конечно, - он достает 40 долларов из своего кошелька.

- Спасибо…

Олли удостаивает его легким поцелуем в щеку, выпрыгивает из машины и исчезает за дальним углом здания.

Проходит десять минут.

Проходит еще десять минут.

Наконец, он появляется из-за угла и садится в автомобиль.

- Всё нормально?

- У него недостаточно того, чего хочет Джек. Придется нам прокатиться в Третий район.

- Ладно, - ответил он без какого-либо страха. Трудно опасаться того, о чем ничего не знаешь.

Олли выдает новый инструктаж.

Один из видов Третьего района Хьюстона
Один из видов Третьего района Хьюстона

Третий район Хьюстона – это преимущественно район чернокожих, но в художественном смысле его нельзя назвать «черным». Это, скорее, вакуум света. Свет фонарей был таков, что на расстоянии двести метров от машины улица растворялась в пустоте, дома уподобились призракам, а окружающий мир – безжизненной зоне. Энергетика, исходившая от этого места, казалась спокойной, однако нельзя игнорировать ту легкость, с которой всё может превратиться в хаос.

- Позволь меня грохнуть здесь. Поднимешься до угла, свернешь налево, на первой же улице снова налево и подбери меня. Если меня там не будет… езжай назад до шоссе и потом возвращайся обратно.

- Я могу объехать здание, и, если тебя там нет, снова объехать.

- Отлично. В любом случае не останавливайся ни для кого, двигайся не слишком быстро, чтоб кого-нибудь не сбить, и не слишком медленно, чтобы не дать возможности насильно угнать твою машину. Если меня не будет на другой стороне здания, возвращайся на вечеринку.

- Ты, мать твою, шутишь?

- Нет. Это много денег. Так что может произойти разборка. Просто доверься мне.

Джеймс притормаживает машину и Олли выпрыгивает, захлопнув за собой дверь.

Он ощущал эмоцию, которую обычно не чувствовал к тому, с кем только что познакомился… необходимость защитить. Если с его новым другом что-то случится, он искренне хотел бы припарковать машину и искать его пешком, что было бы сродни сумасшествию. Вероятно, в конечном итоге, обоих просто убьют.

Он делает всё по инструкции, не едет быстро, но и не слишком медленно… и Олли отсутствует на первом объезде. Он едет на шоссе, ждет минуту, и снова на объезд.

Никого. Он паркует машину и ждет пять минут.

Третий раз. Медленное движение в пространстве, поглощающем любой свет. Делает поворот. Еще один.

В отдалении появляется Олли. Он даже не понял, как ему удалось его разглядеть. Он останавливается и Олли запрыгивает в машину.

- Гони. Сейчас же гони.

- Окей.

- Это место заставляет меня нервничать.

- Брррр… меня тоже.

- Здесь возьми налево, на другую сторону 59-ой.

Он делает, как сказано.

- Теперь налево. Направо.

- Что это?

- Моё место.

Это довольно простецкий жилой комплекс, выцветшее синеватое здание, расположенное между стандартным домом для малоимущих и мерцающим магазином «Семерка». Обычный паркинг, как и везде.

Он останавливается у мусорного контейнера перед зданием. Они выходят из машины, открывают слегка прикрытую дверь и вступают в разрушающееся строение.

Внутри находится длинный узкий коридор с тремя 60-ватными лампочками, расположенными так, чтобы «осветить» коридор легким мерцанием, что делало это здание больше похожим на психбольницу из фильма ужасов, нежели на жилой комплекс. Лестница располагалась сразу же слева, а квартира Олли тут же справа. Они входят, запирают дверь и включают свет.

- Устраивайся поудобней. Будешь немного?

- Нет, мне и так хорошо. Спасибо.

Он усаживается на довольно растрепанный матрац на кровати у дальней стены, которая посылала слабый намек на то, что когда-то была голубой. Джеймс поправляет одеяло, а Олли открывает шкаф и вываливает на пол кучу одежды в поисках ботинок. Из них он достает небольшой кусок ткани, возможно, полотенце. Разворачивает и обнаруживает два мешочка, опустошает содержимое своих карманов с крэком и помещает его в один из мешочков.

Так много долбанного кокаина, что просто безумие.

Он завязывает мешочек, прежде чем отправить его обратно в обувь. Сама обувь исчезает в куче одежды. Он поворачивается и бросает Джеймсу больший из двух мешочков.

- Ты когда-нибудь видел столько кокаина?

- Я нет.

Он решает не посвящать молодого парня в детали, потому что до этого момента он никогда не видел кокаина вообще. Это было всего лишь непритязательное подобие кокаина. Олли берет сумку и кладет на кухонный стол. Подходит к Джеймсу, садится на матрац и широко расставляет ему ноги. Голубые глаза улыбаются, тая в себе нескрываемую сексуальную угрозу.

- И что? – говорит с улыбкой Джеймс.

- Я ждал этого весь день.

Глава 13. ВПЕРВЫЕ

Проходя сквозь годы полового созревания и юности, он ощущал, что упускает нечто важное, эмоциональное. Ребята рассказывали о женщинах с таким страстным упоением, что, казалось, это граничило с морской болезнью во время бушующего шторма. Если бы они были Свидетелями, то им пришлось бы с трудом дожидаться дня собственной свадьбы, а не того, что принесет сегодняшний вечерок. Мир разнообразен по множеству аспектов, но все религиозные фундаменталисты в своей основе считают гетеросексуальный секс до брака тяжким (хотя и естественным, а, следовательно, простительным) грехом. В «злом» мире много взглядов на секс, но два наиболее распространенных таковы, что он рассматривается либо как отвлечение, которого следует избегать, либо то, что вполне достойно благоговения.

Гетеросексуальные парни в салоне говорили о своих женщинах со значительной долей почтения, как о нечто хрупком, как если бы секс был одним из самых тончайших танцевальных взаимодействий между двумя людьми, способных вывести отношения на новые уровни понимания, либо превратить динамичное развитие в предательство. Столь деликатное отношение к сексу требует зрелой предусмотрительности. Это отличается от того желания, граничащего с неуважением, которое исходит от некоторых мужчин, воздерживающихся до тех пор, пока не наступит первая брачная ночь. Любой человек в мире гетеросексуалов с полноценной сексуальной зрелостью имеет значительную базу знаний о человечестве в целом. Существует примечательная картина – мужчина-натурал, секс которого регулярен, как правило, не имеет ничего против гомосексуалистов.

Раньше он предполагал, что все мирские люди находятся в плену разногласий, в противовес тем, кого благословил Иегова, даровав им достаточную силу, чтобы уничтожить в себе все злые помыслы. Поскольку он сам является жалкой неудачей на этом пути, то в нем развилась двойственная проблема. Мало того, что Иегова не любит его в такой степени, чтобы облегчить его путь к успеху, но и он сам не любит Иегову в той степени, чтобы должным образом убедить его помочь.

В 1 Коринфянам 7:9 говорится: «Но если у них нет самообладания, пусть вступают в брак, потому что лучше вступить в брак, чем распаляться страстью». Это был библейский стих, который никогда не имел для него никакого смысла. Кто мог распаляться такой страстью, что Павел… который против женщин, против геев, против веселья, должен был признать, что порой энергия двух людей настолько переплетена, что замужество станет МЕНЬШИМ отвлечением? Он никогда не встречал такого рода возбуждения, особенно у женщин.

Книга «Извлекай наилучшее из твоей молодости», 1976, стр. 153
Книга «Извлекай наилучшее из твоей молодости», 1976, стр. 153

Он занимался сексом в рамках своих правил, с некоторыми погрешностями на то, что ситуация чисто эстетически требовала корректировки плана. Он веселился и познавал мир, но ни разу не ощущал такого воспламенения страсти, результатом чего стало бы горячее жжение в груди или нестерпимое желание такой близости, которая находилась бы за гранью физических возможностей. Безусловно, он видел более чем достаточно людей, которые сгорали от страсти к нему, но вряд ли это могло иметь должную отдачу в виде чувства и желания. Некоторым людям он дарил нежность, но, главным образом, это была всего лишь эстетическая добавка к смеси и слабое подобие пути «из внутренностей в сердце в объезд сознания», который некоторые описывают как «огонь в груди».

Его страсть – это искусство. Искусство – это единственный творчески мотивированный выход для его эмоций. Он не стремится быть равным… это АРТ. Никто в Организации Иеговы не зарабатывает на искусстве. Всё самое прекрасное искусство заставило Свидетелей много думать о том, что… не стоит тратить мозговую энергию на взгляды не-Свидетелей в их художественном самовыражении и точки зрения на мир, который будет уничтожен в Армагеддоне. Любое отклонение от «реальности» Последних Дней – это момент, когда Сатана может захватить твой ум и сердце, так есть ли смысл заострять внимание? Бессмысленно.

Но искусство будет для него всегда чем-то большим, чем просто дорогостоящим хобби.

Он установил параллели между нападением на живописный холст и тем, как молодожен впервые нападает на тело своей новой жены, когда она разделась для него, для них, для секса, которым они собирались насладиться. Наравне с создателем картины, в который вложен огромный энтузиазм, он тоже мог бы дать многое. Искусство сделало его счастливым, но он никогда не ощущал той степени радости, которую испытывали парни-натуралы, которые впервые трахали женщину. Такой уровень волнения и предвкушения всё ещё был неведом ему.

Это было неведомо до того момента, пока Олли не уселся на его колени.

Весь день ожиданий и грёз, взволнованности и игривости, танцев между невинностью и озорством, столь юных в своем выступлении, однако несущих достаточную энергию, чтобы комната наполнилась мерцающим светом, когда голубоглазый эскорт оседлал его ноги. Мир за пределами стен исчез, птицы остановились в своем полете, а Третий район замер в самом центре собственного небытия. Между ними возникло нечто, подобное ярко горящей свече, почти видимое на разделении бледной и загорелой кожи. Они двигаются всё ближе, голубые и карие глаза напряженно сосредоточены друг на друге. Вовне появляются удары… совсем рядом. Он не был уверен… это было…

Сердце Олли.

Он замер, чтобы ощутить сердцебиение, как будто впервые услышал его… и желал слышать. Поцелуй – это уже изведанная территория, однако сейчас он пробивал насквозь. Поцелуй накануне, вначале дня был единственной приемлемой формой привязанности и интереса… раззадоривавший к тому, чего может никогда не произойти. Поцелуй сейчас – это начало чувственной дискуссии, старт на вышке для прыжков в воду, форма балансировки и синхронизации двух энергий с тем, чтобы они могли скоординироваться и действовать как единое целое.

Десятилетие неспособности установить связующее звено с его гетеросексуальными сверстниками наконец подошли к концу. Часто он спрашивал себя: «Кто готов добровольно пройти такие страдания?», имея в виду людей, которые встречались, влюблялись, женились, в то время как олимпийцу требовалось покорять очередную стометровку. И он получает это, всматриваясь в отражение комнаты в голубом океане глаз Олли. Для того, что чувствовало сердце, наполненное страстью, существовало лишь два пути освобождения во Вселенную – через произведение искусства и секс. Но в настоящий момент не нашлось холста, зато был белый, словно обведенный чернилами, красавец. И тут он напал на своего спутника с такой силой, с которой ни один художник не набросится на растянутый кусок холста, заставляя освещение в комнате переходить от света горящей свечи до ярчайшего в своем драматизме прожектора.

Обнаженный, первобытный человек появляется вновь, как бы говоря: «Не переживай, я достигну этого». Он не знает, как он делает это, но он делает… и делает превосходно. Они катаются вокруг, смеются, лишь усиливая энергию импульсов. Сияющие и красивые, с четко согласованным движением к движению, словно они являлись давними партнерами по танцам, знающие каждый шаг друг друга как свой собственный. Младший и более опытный эскорт позволяет взять над ним контроль на время, достаточное, чтобы Джеймс затаил дыхание. Сила энергии отскакивает взад и вперед до тех пор, пока Джеймс не достигает окончательного контроля. Заключительная фаза, ощущение неизбежности. Он чувствовал это так много раз, но только сейчас это было сочетание великолепия и «долбанного ада». У секса всегда хорошо очерченная сюжетная линия с началом, серединой и концом. Но на этот раз он не хотел, чтобы это закончилось. Почему должен настать конец? Он думал о том, чтобы продлить этот миг как можно дольше. Бейсбол. Женщины. Бабушка. Тьфу! Ничего не помогает. Впервые он осознал, что когда кто-то с кем-то обнаруживает невероятную сексуальность, то весь мир становится очень сексуальным… даже бабушка с ее великолепной прической, хорошо увлажненной кожей и румяными щеками. Если мир был сексуальным, то ничто не может помешать тому, чтобы эти две невероятные энергии проявились угодным им образом. Это воспламенение первобытного инстинкта вне его контроля.

И оно волшебно.

В силу страсти удерживать это было уже невозможно, и он закончил напряженное живое выступление за пределами искусства, внутри своего спутника, одновременно ударяя голову блондина в стену, в попытке схватиться за небольшой выступ окна, чтобы сохранить хоть какое-то равновесие для всеохватывающего оргазма.

Пауза.

- Извини за это.

- Бля… Я… в порядке. Спасибо.

- Ты кончил?

- Нет, кореш, сегодня я кончать не собираюсь, но я очень хотел, чтобы кончил ты.

- Ты охрененно сексуальный. Мне жаль, что не смог продержаться дольше.

- Чувак, я собираюсь попробовать тебя когда-нибудь, когда я не буду на наркоте.

Джеймс отвечает поцелуем.

- Можем мы просто полежим здесь? – спрашивает Олли в удивительно невинной манере.

- Конечно.

Джеймс опускает голову на его белое тело, покрытое не более чем несколькими татуировками, лежа на матрасе, залитым удовольствием.

- Мы пропадаем уже больше часа.

- Бля… Нам надо бежать. Обнимемся потом.

- С этой целью я тебя и удерживаю.

Джеймсу нужно было слегка привести себя в порядок. В отличие от него, Олли, в порыве радости, решил не приводить в порядок… ничего. И вот оба парня стоят в дверях ванной комнаты и снова целуются. Этот поцелуй был таким же страстным, но с долей грусти. Заключительный поцелуй.

Возвращение на вечеринку началось снова со встречи с беременной женщиной.

- Мы вернулись.

- Вы держитесь?

- Я в порядке. Но можно попросить стакан воды?

- Мы сейчас вернемся.

- Я думала сама подняться туда, но там так много стонов. Поэтому я просто попила здесь из-под крана.

- Только не ходите туда. Джек будет в ужасе, если узнает, что в его доме побывала беременная женщина.

Не верху лестницы он был рад видеть милого астронавта, некогда потерявшегося в головоломке из спиртных напитков. Сейчас он бился в неудачных попытках справиться с видеомагнитофоном и извлечь из него порно. В гостиной меньше людей, но трудно было сказать насколько, так как его отвлекали виды, открывшиеся из спальни.

Джек был привязан к кровати: правая рука к передней спинке кровати, а левая – к ножке, задницу, повернутую к прихожей, окружили объединенные силы в лице Деррика, тощего паренька с полноценной эрекцией, Бена и огурца. Видимо, в какой-то момент все пошло достаточно вяло, и в дело вступила божья растительность.

Олли уже был в комнате, объявляя о нашем успешном возвращении.

- Это радует.

Джеймс подходит позади Деррика, который стоял рядом с Беном.

- Я не потратил твои деньги.

- Чувак, это сумасшествие. Он получает трахач, а ему всё мало. Я уже прошелся по нему трижды. Как и он.

- Это дикость, - говорит Бен.

- Кстати, с твоей женой все нормально. Я собираюсь принести ей воды.

- Серьезно? Спасибо, братан! Скажи ей, что я проверю ее состояние через секунду.

- Этого может и не хватить. Он снова перезагружается.

- О, черт. Подожди, она сказала, что мы женаты?

- Да.

- Мы не женаты. Мы собирается пожениться. Я просто… ты знаешь… стараюсь поступать правильно.

Джеймс никак не отреагировал, но ему хотелось обнять Бена и сказать: «Беги отсюда, и чем дальше, тем лучше».

- Не беспокойся о ней. Всё будет отлично.

- Спасибо, братан.

Его останавливает Деррик:

- Принеси мне немного воды.

- Я что? Долбанная официантка?

- Ты единственный в одежде и не покрыт смазкой.

- Так сделай себя полезным.

- Эй, я всего за одну ночь отработал все свои деньги. А тебе еще предстоит отрабатывать как минимум пару ночей.

Бен слегка ударяет его в руку: «Чёрт… и еще пару недель за то, что ты притащил сюда такое количества хрени».

- Извини, - Джеймс поглаживает обоих парней и качает головой. – Никто этому не поверит, но это моя первая оргия с крэком.

Все смеются.

Джек снова полон сил:

- Что вы ржете? Надо мной?

- Нет, над Джеймсом.

- Ну тогда продолжайте. Ты взял что-то для себя?

- Нет, мы побывали в нескольких точках из-за такого количества, а потом вернулись обратно.

- Тогда возьми немного себе. Там достаточно.

Джеймс относит стакан воды вниз и возвращается в гостиную, чтобы привести ее в порядок и включить видеомагнитофон для молодого человека, однако никак не может удержаться, чтобы не погладить его уже не прямостоящий пенис.

Надо бы проверить кухню.

Кухня была в более-менее нормальном состоянии. Кулер оставался открытым. На нескольких бутылках отсутствовали пробки. Ничего трагичного. Входит Олли и целует его:

- Прекрати быть служанкой!

Джеймс улыбается;

- Я очень хочу увидеть тебя снова.

- Я тоже хочу тебя увидеть.

Они торопливо обмениваются номерами пейджеров, используя первые же найденные обрывки бумаги. Они о чем-то говорят, но Джеймс не слышит ни слова. В ушах звучит резкая, но прекрасная монотонность, от которой тепло немеет кожа, а освещенность кухни снижается в объеме, превращаясь в темноватую точку. Наконец, они умолкают и просто обнимаются.

- У меня фантастическая идея, - звучит голос Олли из соседней комнаты.

Двое парней присоединяются к собравшейся толпе, окружившей высокого и обнаженного Джека, находящегося под свежей дозой.

- Я переношу эту вечеринку… в Новый Орлеан.

- Это я дал ему такой намек, - говорит Джеймс.

- Я оплачу билеты на каждого. Вам не надо с собой ничего паковать, мы будем там всего два или три дня. Там всё будет. Ну кто? Ты? Ты? Джеймс? Новый Орлеан.

- Я не могу. У меня работа. Реальная работа. Не в салоне.

- Очень реальная работа?

- Да. Я действительно отвечаю за это головой.

- Хорошо. Я не буду состязаться с реальной работой. Кто-нибудь ещё? Это будет реально.

- Я тоже, - Деррик поднимает руку. – Я работаю с Джеймсом.

- Итак, вы оба работаете в салоне и оба делаете реальную работу.

Деррик делает себя Свидетелем Иеговы и добровольцем в Зале конгрессов всего одним сбивчивым высказыванием. Хотя Джек не знает предыстории, но Деррику в любом случае не позволят стать офисным работником в строительной иерархии с религиозным уклоном.

- Я работаю компьютерным проектантом, а он вместе с моим отцом в сварочном цехе. Мы все работаем в одной и той же строительной компании.

- Ты работаешь… в реальном сварочном цехе? ГОРЯЧО. Хорошо, реальные рабочие люди должны остаться здесь в реальном мире. Олли, собирайся…Как его имя… и другой парень. Бен. Ты едешь?

- Позволь спросить у моей девушки.

- Ты спрашиваешь у нее разрешения?

- Ну, она беременна, да и ехать очень далеко.

- Хорошо, если необходимо, можешь воспользоваться телефоном, и вперед.

- Нет, она сейчас внизу.

- Погоди. ЧТО? Там беременная женщина… в моем доме? О, БОЖЕ!

Это была скорее «брезгливость», нежели «истерика».

Пока Деррик собирает свою одежду, Олли подходит к Джеймсу:

- Ты уверен, что не сможешь поехать с нами? Будет много времени для нас с тобой. Может даже собственная комната.

- Нет ничего лучше, чем отпуск с оплатой всех расходов. Но я никак не могу оставить свою работу и семью на трое суток. Я… очень жаль.

- Все в порядке, чувак. Полагаю, что теперь я знаю, насколько сильно хочу тебя, - сказал он притворным тоном.

Олли не ведал, как эта фальшь больно резанула сердце Джеймса.

Нелегко пропустить такую возможность. То, что внешне может показаться банальным «нет» в ответ на что-то столь захватывающее, на самом деле всколыхнуло колоссальную битву между легионами религиозных противников, бушующую на протяжении десятилетий… и ныне помещенную во временные рамки, начиная с Джека и его «замечательной идеи» вплоть до этого самого момента. Фальшивый поворот в интерпретации событий казался безобидным для него, для мира, для реальности, но для Джеймса это также лишнее подтверждение, что битва в поддержку религии его юности неминуемо связана с глубинными эмоциональными затратами. Ведь понимание никогда не является шаблонным процессом, и его задержка в развитии происходит исключительно под весом этой религии. Теперь он видит изысканность и глубину своей незадачи.

Библейский стих из 1 Коринфянам 7:9 имеет отношение не только к мужской и женской страсти, но и касательно других несексуальных аспектов. Сердце – это мощный двигатель, и когда оно работает, то становится силой, крушащей всё на своем пути. В Иеремии 17:9 говорится: «Обманчиво сердце человеческое и отчаянно. Кто может узнать его?» Обманчивость тех, кто облечен в религию, пытаясь избежать сильных земных эмоций, наэлектризованного содержимого, кажется более обманчивой, нежели, если бы человек открыл глаза и провел инвентаризацию окружающего мира, прежде чем принимать столь обширные и наивные решения, используя упрощенную схему «или Бог, или Сатана» в упорядочении системы, на развитие которой у Вселенной ушли миллиарды лет.

Но сердце Джеймса не было обмануто. Он держится за реальность. Он действует подобно компасу, указывающему истинное положение севера в его сердце. Чистое сердце указывает в одну сторону, а обманчивое – в другую, и каждая мысль работает в унисон с тем, чтобы обосновать текущую проекцию сердца. Чистое сердце сталкивается с меньшим количеством проблем, нежели сердце с обманчивыми намерениями, ведь чистое сердце имеет тенденцию принимать во внимание энергию окружающего его местоположения, прежде чем достигнуть финальной позиции.

Олли не был обманутым человеком, хотя он и творил обманчивые вещи. Но Джеймс не мог судить происходящее в жизни, которую он сам и направлял. Так что, с безмерным пониманием молодого парня, стоящего перед ним, Джеймс воспринял всё как шутку, чем это и было на самом деле.

Откликаясь на сердечную тоску, он произносит: «Пожалуйста, не говори…», но понимает, что это приведет лишь к слезам… слезам без контекста. Поэтому он решает ответить на шутку тем же методом:

- Как вернешься, сообщи мне. И если я не услышу твоего сообщения, то буду приходить в твою квартиру каждый день, и долбить в дверь до тех пор, пока ты не ответишь. Тогда ты увидишь, насколько много значишь для меня.

Олли великодушно улыбается. Он не осознает происходящее, но появилось достаточно четкое ощущение, что он верит в то, что слышит истинную правду. Джеймс полагает, что он тот – кто часто не говорит правды. И было бы неплохо изменить это.

Они целуются еще раз.

Бен спускается вниз по лестнице. Деррик оделся и получает свои деньги. Джек ведет телефонные переговоры со своим туристическим агентом, которого он разбудил в постели. Он машет Джеймсу, а затем показывает рукой, чтобы он подошел. В неожиданном проявлении человеческой признательности, он дарит Джеймсу крепкое объятие, говоря при этом «Спасибо», и высвобождает его, чтобы продолжить орать на своего турагента.

- Мне нужны имена и номера социального страхования. Олли, запиши…

Деррик машет рукой и спускается вниз. На нижнем этаже Бен спорит со своей девушкой. Джеймс доходит до последних ступеней и помахивает им рукой в знак прощания. Но в последний момент решает все-таки помочь:

- Послушай, это отличная возможность. Всё будет оплачено.

- А ты сам поедешь?

- Нет, я не могу. У меня реальная работа, к которой я должен вернуться.

- Я бы чувствовала себя лучше, если бы поехал ты.

- Послушай, детка, это всего на каких-то два дня.

- И он уже получил деньги за этот вечер.

- Да, точно. Вот, возьми… 900 баксов.

- Там ему это не понадобится.

- Да. Забирай все! Топливо, продукты, всё здесь. Иди! Этот парень загружен. Пользуйся наличкой, пока он проводит вечеринки. Плюс у него отличная жопа.

- На два дня?

- Детка, он сказал на два или три.

- Как это? Два или три? У нас в пятницу назначен прием к врачу.

- Для ребенка?

(В унисон) Да.

Он открывает дверь.

- Для этого ребенка?

(В унисон) Да.

Он делает паузу и воспроизводит лучшее олицетворение своей матери, на которое он был способен:

- Разве ты не считаешь, что в решении проблем здоровья и развития ребенка, должен участвовать не только врач, но и отец? Бен уже женится на тебе. Позволь ему заработать немного денег, чтобы помочь этим после рождения ребенка.

Красавец Хьюстон
Красавец Хьюстон

Джеймс быстро исчезает за дверью и закрывает ее… и идет к автомобилю так быстро, насколько это возможно. Каждый километр до дома сопровождается широкой светящейся улыбкой. Театр абсурда – весьма разнообразный жанр эстрады, но разве могут быть приключения без него.

Огни на пути следования домой, кажется, пели. В его сердце тоже играла музыка. А ещё боль.

Впрочем, в этот миг уже нет боли. Она исчезла. И удовлетворение настолько велико, что невозможно не остановиться в благодарности.

Так вот они какие, эти чувства?

На мгновенье он забыл об Олли, чтобы тихо помолиться о прощении в отношении тех пацанов-натуралов, которых он мочил только за то, что в своем сердце они сгорали от желания трахнуть девочку, и за библейские тирады, которые он мог бы устроить, если бы они решили жениться «слишком рано».

Каждый уровень сгорания сердца имеет смысл, рассеивая тревогу о будущем. Все вокруг имело свои истоки, несущие разнообразное содержимое, но однажды переваренные, они становились ясны.

Вероятно, Олли обидится, ведь эта ситуацию нужно было пресечь на толстом конце.

(Посмеиваясь): Батт, у него такой классный толстый конец.

- Вау. И это отлично смотрится. Это действительно то, что хочется отсосать.

Глава 14. УЛЕТАЯ ПРОЧЬ

Это последний день в Хьюстоне, и он сидит в Терминале С, слушая своих родителей, пока близняшки болтают о предстоящих планах строительства Зала Царства. Всё это глохло в слабом ропоте несуществующих эмоций о несуществующем будущем в скоротечном несуществующем настоящем, как и многие другие разговоры, поскольку в прошедшем месяце отсутствовал Давид.

В последующие после вечеринки недели он виделся с Олли несколько раз. Новый Орлеан оказался взрывным. Сначала он предстал с целым набором новых шмоток и в новое кепке, и со своей однодневной небритостью смотрелся сногсшибательно, готовый в любой момент изнасиловать своими пронзительными голубыми глазами. После третьей встречи он сказал молодому эскорту, что улетает в Нью-Йорк.

Олли воспринял это тяжело и вручил Джеймсу удивительно простой и сентиментальный подарок, который Джеймс сохранял в тайне… и в настоящий момент он всё ещё находился на его лице.

Мы были настолько близки в нашем совместном полете, и я никогда так не летал, поэтому, если самолет вдруг не взлетит, может быть, у меня появится шанс.

Он не суеверен, но все правила могут быть нарушены, когда дело касается воздушных перевозок. Молодой эскорт, у которого не было абсолютно ничего, отдал то единственное, что мог сохранить, и для Джеймса это был самый важный подарок, который он получил за время всего тура отправления.

Сотрудники салона (а затем и «Золотой комнаты») устроили ему фантастическую прощальную вечеринку. Оззи был особенно обеспокоен ситуацией, но поддержал и даже подарил галстук, уверенный в том, что он приведет в божеский вид любое «унылое церковное снаряжение». Билли всю ночь занимался последними изменениями светового дизайна в его почти законченной пьесе, что выглядело довольно мрачным шедевром этого молодого, гетеросексуального, с мускулистым членом, театрального режиссера. На следующий день они вместе с Бритт и Дерриком сидели в ресторане, и даже Китайский кукленок, расположившийся за несколько столиков от них, своим густым китайским акцентом прокричал прощальные слова на весь ресторан… закончившиеся грандиозными аплодисментами даже от тех, кто его не знал.

Целый месяц он провел, не давая себе никакой передышки, чтобы подготовиться к благочестивому и святому, что ждало его впереди. Он понимал, что вне его системы у него будет всё, кроме Олли… точнее, еще хуже - того, что олицетворял Олли. Он столкнулся с тем, что это было то самое наслаждение, через которое проходят натуралы, и он никогда не смог бы, как гомосексуал, испытать это во время служения в Организации. Это факт, который глубоко ранил его.

В своем сердце он мягкий и чувствительный. Внешность работяги-лоха – лишь фасад для сдерживания людей, не позволяющий задавать слишком много вопросов. Даже если вопросы заданы, у него нет проблем с тем, чтобы продолжать выглядеть Золотым Ребенком, которым он был воспитан. Но реальность такова, что он словно без кожи, постоянно подвергающийся воздействию, поэтому он часто плачет по ночам. И вот, наконец, он обнаружил силу прочности у других людей… людей, которые похожи на него… людей, которые не считают, что он лучше их, людей, которые смиряют его, потому что их прочность и возможность находиться рядом с ними создают «завершенность». С теми, кто на гетеросексуальной стороне, можно говорить о сексуальном, а иногда просто сидеть и смотреть с ними гей-порно, пытаться проектировать постановочные световые эффекты, которые он никогда не увидит. Все эти люди осуждаются Иеговой (или, по крайней мере, его служителями), но они были теми людьми, которые заставили его душу совершить неимоверный прыжок из хрупкой комфортности и лжи к прямоте и честности, которая так часто восхищала его в собственном отце.

Может быть, нам всем нужно идти самыми разнообразными путями, чтобы стать лучше, чтобы стать теми людьми, которыми мы могли бы быть?

Это был разговор, который никогда не происходил у него с Давидом. Существует только один путь. И этот путь идет через Иегову. Если ты доберешься туда иным путем, значит, ведет тебя дерьмовый сатанинский «ангел света».

Я знаю это, но никогда не соглашусь.

Легче изменить тему, нежели обсуждать ее, так как никто не понимал, о чем собственно дискуссия. Организация наказала им быть «хорошими христианами», не отступая от догм и не окружая себя энергией мира, поэтому нелегко что-то обсуждать, а уж тем более оправдывать.

Великое время наслаждения миром теперь закончилось и всё, что он узнал, будет использовано по-доброму… даже если он не был уверен, что значит «по-доброму». Казалось верхом абсурда, что такой человек, как его растлитель, может беспрестанно насиловать его и, тем не менее, продвигаться в организации, не признаваясь ни в чем старейшинам, которым он, в конце концов, стал. Однако тех, кто прижимает к груди таких же, как они, считают настолько уродливыми перед лицом Иеговы, что слушать их можно только через демоно-защитный комбинезон, надетый на Свидетеля в целях недопущения наступления грешников.

Время шло. С каждым сообщением от Олли… Его время шло.

И уже никогда не повторится.

Глубокая печаль происходит от слов прощания с «Честным Джеймсом» и людьми, которые помогли ему понять собственную психологию благодаря их любезному обмену своей социологией и стилем. Его Свидетель уходит прочь так же бесчувственно, как кадры иностранного фильма – бессвязного и сюрреалистичного. Эффекты хороши, но отсутствие интереса не будет компенсировано поп-корном или музыкой техано. История Джеймса до сей поры, словно счастливая и беззаботная лента «Это Твоя Жизнь» с приглушенным звуком и черно-белая. И в каждом новом посетителе показа он видит слепого и невинного.

В их правде он видит легитимную, допущенную законом честность, но эта правда составляет менее одной тысячной от того, что представляет мир как составная сущность. Смех и поздравления, эмоциональное излияние поддержки и счастья неуместны на фоне самой настоящей потери. Он должен был оставаться недвижим и познавать… познавать всё, что можно познать о людях в самых глубинных закоулках мира, пробиваясь сквозь время с зависимостью и терпимостью, с наработкой навыков преодоления, либо с блаженной нереализацией и с улыбкой на устах.

Он желает идти туда, где другие люди шли и бежали по еще не востребованным путям, причем бежали так сильно, что надменная снисходительность религии, к которой он был привязан, исчезла бы в потоке обратной тяги, рассеивающей пламя осуждения в дым и пепел. Уже ничто не могло поколебать его уверенности.

Пора на борт самолета. Внезапно все глаза устремились на него.

Он пытается быть остроумным. Он пытается доиграть свою роль.

Стооойте!

Громкие отчетливые шаги приближают всё ближе дуновение мальчишки в синей рубашке-поло, спешащего застать всех на выходе. Он замедляет ход, чтобы отдышаться, когда другой парень в синем поло всматривается в его глаза:

- Я не могу поверить, что ты пришел.

- Я знаю. Обычно я так не поступаю. Знаешь, не самый клевый поступок.

- Зато это самая приятная не клевая вещь.

- Я знаю.

Они обнимаются и говорят о потери и боли, адском страхе одиночества и замешательстве, и дорогах, которые, казалось, разворачиваются в разные, почти противоположные направления. Это было прикосновение, которое надорвало сердце и просочилось в глаза, а это значило, что этот человек должен стать последним, кого он обнимает в какой-либо реальности, как отсчет времени от слез, которые было не остановить минут пять, а, может быть, и все шесть.

- Не… сойди с ума.

- Ничего не обещаю.

- По крайней мере, не умри.

- По крайней мере, я даже отдаленно не могу обещать это.

- Я знаю.

Тихий шепот высвобождает объятия и двое одинаково одетых парней разделяются, стараясь не смотреть друг другу в глаза.

Одна половина обнимавшихся подходит к близнецам, вторая – к родителям.

- До свидания, Сын. Как доберешься, сразу отзвонись.

- Конечно.

Он садится в самолет. Место у окна. Он видит зеленый автомобиль с откидной задней дверцей, и сидевшего на ней. Когда капитан дает команду, Джеймс вскрикивает от боли. Такой боли он никогда раньше не ощущал. Здесь, в крошечном туалете, в самом хвосте «Боинга 757», он думает о том, возможно ли в будущем больше никогда не ощутить такой потери. Потери в целом… людей, жизни, секса, любви, надежды, честности и веры… всё это было слишком хрупко и прекрасно. Это словно тончайшая шелковая ткань, сотканная из энергетических нитей, и если одна нить выходит из строя, распутывается вся ткань… и всего лишь с одним взлетом от земли она рассыпается на глазах. Невозможно совладать с полетом, не чувствуя шрамов, которые уже причинены и останутся на всю оставшуюся жизнь.

Неужели после всего этого у меня все еще бьется сердце.

Возвратившись на свое место у окна, он разорвал свое поддельное удостоверение личности, которое приобрел во время своей последней поездки в Нью-Йорк на захудалой 42-ой улице. Сейчас ему уже больше 21 года, поэтому нужда в документе отпала, но он по-прежнему напоминал о старых добрых временах.

- Коктейль из виски «Джек Дэниелс» и «Кока-колы», будьте добры.

- Ваше удостоверение личности, пожалуйста.

- Конечно!

- Обращайтесь, если вам потребуется что-то еще.

- Спасибо.

Он кладет документ на откидную подставку перед сиденьем.

Он провозглашает тост «до свидания», «благодарю вас», в признательности за то, что было и чего уже не будет никогда. Наблюдая за едва различимыми, умирающими в дымке, огнями Хьюстона, он хотел бы поблагодарить каждую лампочку и соединяющие их провода, дизайнеров и инженеров, создавших эту визуальность, инсталляторов и тех, кто просто включает всё это, чтобы осветить ночь для таких, как он. Ради единения, функционирования их общества… наверху и под землей… работая совместно. Спасибо вам. За гей братьев и сестер, у которых хватило мужества оставаться собой и быть человечными друг к другу. Спасибо вам. За подобранную бродячую кошку, оставившую на клиентах шрамы. Спасибо.

За то, что ему было позволено открыться истинной природе того, кто он. Спасибо на всю оставшуюся жизнь.

Он возвращает документ обратно в карман.

- Мэм, мне нужен еще один.

- Конечно.

Когда тренируешь мышцы надежды, всегда следует быть готовым к ударам об «стену». Это был один из последних уроков, который он усвоил…

- Вы хотите, чтобы я сделала двойной, сэр?

- Нет, только одиночный. И воды. У меня впереди еще долгий вечер.

Долгая вечеринка, а остальное зависит от его завтрашней жизни. 

Глава 15. АТАКА КЛОНОВ

- Нет, мам… Я в порядке, правда. Всё хорошо.

Обидно, что его мать учуяла совсем незначительное смятение в голосе и превратила это в самый грандиозный кризис современной истории. Впрочем, на настоящий момент она могла оказаться вполне права. Слишком много приходится поглощать, и слишком мало времени для переваривания.

Он стоит у красного кирпича на белой колонне рядом со «Строением А», старейшим зданием общежития на 900 Red Mills Road, Уоллкилл, Нью-Йорк, декорированным в лучшем стиле 1970-х годов «фешенебельного фермерского коттеджа» с двумя платными телефонами у лестницы, глядя на ряды молодых людей, ждущих своей очереди позвонить родственникам, чтобы сообщить о собственном благополучии, будучи служивыми в самой армейской группировке за пределами армии.

В первый месяц, ознаменовавший зиму 1995 года, трудно привыкнуть к графику и ритмичному гулу перемещающихся по комплексу регулярных войск. По понедельникам проходили обычные собрания по изучению «Сторожевой Башни» исключительно для вефильцев, что занимало полтора часа. Оно оставалось рядовым, поскольку применение информации из «Сторожевой Башни» носит структурный организационный характер, и ее знают или должны знать возвещатели, посещающие Залы Царства по всей территории США. По вторникам проходила обычная встреча в городе, в 45 минутах езды по магистрали 87, в испытывающем трудности собрании в Согертисе (Нью-Йорк). Оно было сформировано совсем недавно после разделения на две группы более крупного собрания, поэтому оставалось плохо организованным, не имея надлежащего баланса между местными возвещателями, местными старейшинами и добровольцами из Вефиля по причине властной непреклонности высокого, лысеющего старейшины из Вефиля и постоянной силы трения в лице брата Бичмана. В настоящее время собрание «Согертис Южное» принимало каждого третьего из вновь назначенных вефильцев, что означало отсутствие поддержки для собрания в середине недели. В выходные дни, наоборот, непропорциональное собрание наводняло большое количество неподготовленных зеленых новичков.

Среда была относительно свободной (обычно тратилась на личное изучение). В четверг проходило часовое книгоизучение в жилой зоне «Строения Б» на противоположной стороне комплекса, в комнате брата и сестры Бичман. А по пятницам молодые братья ободрялись оставаться со своим местным собранием на выходные. Субботы тратились на хождение от двери к двери в полевом служении. В воскресенье утром проходили двухчасовые встречи с библейской речью (называемой «Доклад») и публичным изучением журнала «Сторожевая Башня», который вефильцы уже проходили в понедельник. Воскресным вечером были часовые или двухчасовые ознакомительные встречи для новых добровольцев.

Для прирожденной ночной совы, безусловно, очень сложно привыкнуть к утренней рутине. В 6 утра начиналось сражение за общую душевую. Дресс-код – застегнутая на все пуговицы рубашка и галстук с широкими брюками. Прогулка почти на 800 метров от основного комплекса до назначенного места в столовой для завтрака и разбора утреннего текста; 15 минут обсуждения и назначенных комментариев о библейском стихе (известном как «ежедневный текст»), молитва, подача еды, 30 минут на завтрак, объявление, заключительная молитва и готовность к работе к 8 утра.

В течение первых двух недель новые вефильцы имеют обязанность выполнять работы по наведению чистоты и порядка, прежде чем им будет предоставлено постоянное назначение. Это должно придать им чувство признательности и уважения за заботу об их общежитии и за женщин, которые обслуживают их ежедневно. Они домохозяйки… не прислуга.

После полудня в 12 часов раздается звонок. Через 15 минут молитва и раздача еды с объявлениями и шутливыми любезностями. Если доброволец из разряда «пехоты», то за эти 15 минут он должен успеть принять душ и переодеться в рубашку и галстук, прежде чем направиться в столовую. В 13 часов все возвращаются к работе вплоть до 15 часов. Ужин в 17.15.

Встречи в собрании начинаются в 19.30, а ознакомительные встречи по воскресеньям в 18.30. Поскольку до Согертиса было 45 минут езды, а все возвещатели поощрялись прибывать за 30 минут до начала встречи, то покидать Ферму приходилось в 18.15, что было крайне сложно для тех, у кого ненормированный день или работа связана с грязью, например, на производственных линиях. Для строителей это было практически невозможно.

Новым добровольцам требовалось прочитать руководящие инструкции, по которым сдавались тесты, и запомнить список правил («не заниматься борьбой в нижнем белье или спинным массажем между соседями по комнате» было правилом №5), следить за подготовкой и участием в собраниях, прочитать всю Библию («Перевод нового мира») в течение первого года пребывания и поддерживать среднее количество часов проповеди от двери к двери (10 часов в месяц, хотя на такой минимум начальство обычно хмурило брови).

Всё предоставлялось на месте, причем настолько, что какие-либо общие выражения, касающиеся чего-то не Свидетельского, рассматривались как засланные «извне» и воспринимались с замешательством и презрением. Стрижка волос осуществлялась по трехнедельному расписанию, прачечная – раз в неделю, в «военном» мазание можно было приобрести что-то вне пределов местной роскоши, например, печенье «Поп-тартс» или замороженные продукты, наряду с необходимыми вещами, такими как зубная паста или дезодорант, все за деньги, естественно. Если необходима одежда, всегда есть что-то доступное в «закромах», если успеешь схватить. Кроме того, в каждом здании располагались баскетбольная площадка, небольшой тренировочный зал и платные телефоны.

Ничего из этого особо не ошеломляло, но для молодых людей поколения 2000-х, пытающихся покинуть мир Диснея, такая огороженная территория представлялась проблемой. Было затруднительно наткнуться на «братана» или «балдежника», подмигнуть или сложить пальцы пистолетом, и вообще обнаружить неподдельную эмоцию в пределах гудящего рабочего улья, где любые треволнения были наглухо упакованы в целлофан. И все ради того, чтобы осуществлять работу для Иеговы в сопровождении лакированных улыбок и пустых выражений глаз, где самым знаменательным событием стало мороженое, подаваемое на обед. Любая искренность была наиграна, поскольку человек как таковой был вытеснен из-за переутомления от всеобъемлющего регламента и чрезмерно утомительного образа жизни, находясь под гнетом смирения в служении Иегове. Он сразу же заметил, что любое глубокое обсуждение мнений было практически невозможно. По всему комплексу молодые люди, казалось, боялись иметь личное мнение… о чем-либо… и обо всём.

Само название «Ферма» объясняется тем, что после её покупки в 1963 году первоначальной задачей для уверенной в себе религии стояло обеспечение силами фермы производственной деятельности по печати журналов «Сторожевая Башня» и «Пробудитесь!», Библий, трактатов и прочих публикаций на улицах Миртл и Адамс в Бруклине  (Нью-Йорк). На ферме выращивали свиней, продукты, а также располагалось полностью оборудованное молочное производство, скотобойня и цех по переработке. Затем продукты питания транспортировалась в Бруклин. Начиная с 1973 года назначение фермы начало меняться, поскольку на неё было перенесено производство журналов для Соединенных Штатов за пределами Нью-Йорка, в то время как печать для местных Свидетелей, в том числе книг, Библий и трактатов, осталась в Бруклине. Доставка через почтовую службу США оказалась более эффективной с точки зрения затрат, чем частная доставка через гавань Нью-Йорка. Фактически Ферма Сторожевой Башни расположена за пределами Нью-Палца (Нью-Йорк) но использует Уоллкилл в качестве своего адреса, поскольку городское почтовое отделение лучше оборудовано для обработки такого количества почты, поступающей из огороженной территории Свидетелей Иеговы, нежели маленький университетский городок Нью-Палц.

Здания Фермы в Уоллкилле
Здания Фермы в Уоллкилле

Вскоре после этого возникла острая необходимость в компьютерах и базах данных, и Ферма казалась более безопасным местом, чем большой город, поэтому Компьютерный отдел был сформирован в Уоллкилле, а администрация Свидетелей и Руководящий совет, принимающий решения в отношении всей религии, вместе со своими убеждениями остались в Бруклине, Нью-Йорк, на 124 Columbia Heights (1+2+4=7, то есть библейское число, означающее божественное совершенство).

 Большую часть своей жизни Джеймс работал с компьютерами, поэтому его отсортировали как имеющего «специальные навыки» и назначили на приемную стойку Компьютерного отдела, чтобы познакомиться с Отделом через складское хранилище… первый шаг любого сотрудника Отдела.

- Мам, пожалуйста, не переживай. Послушай… я просто смотрю на это как на вызов, не впервой. У меня всё получится!

Краем глаза он видит кого-то у входа… бледная кожа, острые черты лица, черные волосы длиной по стандартам Диснея с пробором посередине, излучающий солнечный свет своей полуулыбкой, большие шоколадные глаза пытались поглотить окружение с детским изумлением. В то же время, он сохранял хладнокровную энергетику хиппи в упругости его черных текстурированных ботинок от «Док Мартинс», заземляющих непринужденный шаг. Они ненадолго встречаются взглядом и радушно улыбаются.

Джеймс почти роняет трубку.

Воздуха. Убежища.

- Пожалуйста, только не будь клоном…

- Что? Кто такой клон?

Все клоны! Он, кажется, выдыхает предложение с необычной силой. И только тогда понимает, что рядом находится группа мужчин в ожидании одного из двух телефонов, все с уставившимися на него глазами. Пользователь соседнего телефона бросает недовольный взгляд.

- …потому что это хорошо… это удерживает нас в единстве… в этой духовной битве… против… мира… Слушай, мам, мне пора идти.

Он не уверен, по какой причине на него все уставились. То ли он всех раздражает, то ли оттого, что его глаза моментально опьянели при виде новичка, но в любом случае, он понял, что пришло время идти на выход.

- Я тоже тебя люблю. Передай папе, что я скучаю по нему. (Щелк)

Он вешает трубку и бросается в А314 на третьем этаже, в то время как новый парень сворачивает за угол первого этажа. Он сидит на кровати и вглядывается во что-то бессмысленное.

Бейсбол. Женщины. Бабушка…

Глава 16. МАССАЖ

«При следующих заявках на комнату необходимо убедиться, можете ли вы быть соседями по комнате».

- У меня есть стаж! И я уверен, что не подведу тебя. После того, как в марте ты прошел проверку после 90 дней пребывания, мы можем подать заявку.

- Эй, это стоит того!

Первоначально соседи по комнате в Вефиле просто назначаются. Во время строительства жилых корпусов С и Д было много строительных рабочих, занимавших помещения, обычно предназначенные для полновременных добровольцев с производственных, фермерских и административных сооружений Уоллкилла.

В их случае было трое соседей по комнате, а сами небольшие комнатки по 20 м2 оборудовались двухметровой мини-кухней, мини-холодильником и небольшим шкафом примерно метр на метр двадцать. Стандартный кухонный стол, покрытый шпоном, выдвижные ящики на уровне груди и стул в содружестве с раздвижной кроватью и матрасом с бельем. Для былой эффективности, в помещениях для трех братьев одна из кроватей была выдвижной, чтобы ее можно было скрыть на время, когда никто не спит.

Его первым соседом по комнате был внушительный, под метр восемьдесят, афро-американский чудак с самой дорогой стереосистемой, которую он только видел. Брат оказался неврастеником и внимательно наблюдал за действиями Джеймса. Каждому вефильцу предоставляется общий ключ от дверей комплекса и от конкретного «вефильского номера» на время пребывания на объектах. Ключи предназначались для того, чтобы не допустить блуждание посторонних людей по объектам, поскольку по ним можно было путешествовать из любого места (это большая проблема в Бруклине с их подземными тоннельными системами и прочим). Номер используется не только для обозначения твоей комнаты, но и в прачечной, или для получения ежемесячного пособия в 90 долларов.

Его сосед по комнате настоял на том, чтобы проверить ключ Джеймса на наличие каких-либо специальных меток, пытался выяснить особое значение его вефильского номера (#594) и прошелся по всем его вещам и пособиям, чтобы удостовериться, что новичок не заслан со специальным заданием с целью обнаружить отступничество среди вефильцев. Примерно через полторы недели Джеймс остался наедине с собой, лишенный ночных разговоров и авантюр, проверяя дверь и выясняя, что происходит за окном. К такому уровню паранойи Джеймс абсолютно не был готов, и подобный образ вхождения в новую жизнь казался невероятным, особенно там, где для Свидетеля Иеговы самое безопасное место на планете.

Через несколько дней появился багаж высокого молодого парня, который походил на Конана О’Брайена, 20 лет, всегда со слишком широкой улыбкой. Через неделю прибыл Эдгар, мексиканец среднего роста и на два года старше Джеймса, двоюродный брат которого прибыл как раз две недели назад… также взволнованный от своего нового дома. Температура в комнате изменилась, но всё равно, трое парней в помещении 4,2Х4,6 м – это слишком, поэтому всем приходилось наблюдать одно и то же телевизионное шоу, вместе изучать и читать Библию, мешая друг другу.

Ходячий маяк, который Джеймс наблюдал в вестибюле «Строения А», звали Аарон, и он получил прозвище «Багаут» из-за его фамилии и мечтательного вида, поскольку так опытные добровольцы взаимодействуют и запоминают новичков. Он также был назначен в собрание «Согертис Южное». Их первая встреча произошла на той же неделе во время книгоизучения. Он сидел в своей тонкой хлопчатобумажной рубашке, неудачно подобранном галстуке, в брюках цвета хаки, положив ногу на ногу и обнажив белую кожу поверх лодыжки, текстурированную черным шнурком от «Дока Мартинса». Он сидел, поджав подбородок правой рукой, внимательно вслушиваясь и кивая всему, что говорилось, как будто он только что прошел курс по лучшему запоминанию школьных уроков. Он и в самом деле был хиппи-солнечный свет, и это распространялось независимо от его волнения, которое он испытывал вследствие нахождения в том месте, куда он записался работать в течение года… Его серьезные комментарии были четко сформулированы, и к середине предложения превращались в сердечные выразительные эмоции свободного полета земной поэзии.

Фото Фермы Сторожевой Башни со спутника
Фото Фермы Сторожевой Башни со спутника

В этот момент он мог сказать, что у рубашки есть тело, реальное тело… натренированное и худое. Это всё, что он мог сделать, чтобы не пялиться, особенно когда он кивает и смотрит на Джеймса, пытаясь дать свои хорошо подготовленные, глубоко проницательные комментарии.

Прекрати смотреть на меня, чтобы я мог быть примерным, черт возьми! – хочется крикнуть ему.

Сколько же света проливает этот человек, как же он назойливо дразнит. И после месяца нахождения с лучшими однотипными персонажами, одетыми в белое и бежевое, он решил не спеша впитать его, не позволяя никому в комнате узнать, что он самый настоящий гомо, как и птицы, кружащие над его головой.

Еще через неделю сосед по комнате Аарона, который был принят одновременно с Джеймсом, а также назначен в одно и то же собрание, свыкнувшись со своей работой на свиноферме, решил поближе пообщаться с другими братьями из собрания. Для это он пригласил несколько вефильцев из «Согертис Южное» в их комнату А103, чтобы встретиться и, возможно, посмотреть фильм.

Джеймс проскакивает вниз на два этажа и входит в комнату, где обнаруживает лежащего на кровати голого по пояс Аарона, играющего на яркой электрической гитаре.

- Джеймс! Мой любимый человек здесь, в Вефиле!

Он не знал, как отреагировать на комплимент. И не знал, как отреагировать на скульптуру, которая подарила этот комплимент. Личность Аарона натурально насыщенная страстностью и сопереживанием, и утонченным образом он выявляет это, прежде всего, для Джеймса. Объективно это выглядело как более трогательная версия Давида. Но похотливость, как очевидную химию, заметили и другие, что ставило его в опасную категорию Олли. Так каков он? Давид или Олли? Он не может быть и тем и другим одновременно.

Такое ощущение, будто он возвратился в среднюю школу. В этом конкретном месте для встречи не может произойти ничего подобного, но синхронизация энергий настолько редка для него, что невозможно удержаться и не схватить эмоциональную доску для серфинга, чтобы пуститься по волнам, независимо от того, что диктует окружающее его помещение. Некоторые вещи важнее правил. Люди важнее правил. Это такая уникальная ситуация и так много чувств, - и он желает их ощущать, - но, в основном, он просто рад, что этот человек здесь, в этом месте, проливает свет на серое окружение. Он рад, что этот человек существует в мире… в жизни. А правила… трахать их, пусть отсосут все эти правила.

Это человек его же уровня… некто с пониманием тонкого баланса между религией, к которой он привязан, и оценкой окружающего мира, людей и энергий вокруг него… хотя трудно сосредоточиться на смысле жизни, мира и человеческих отношений, когда он снял свою рубашку.

Проведя проверку, Джеймс остается весьма признателен за тот факт, что за последние два года он слушал всё от классического рока до ямайской поп-музыки, как и Аарон, который пришел с энциклопедическими познаниями в этой области. Он вырос в Сейлеме, штат Орегона, в разгар эпохи гранджа, но весьма осведомлен о разных группах, таких как «Нирвана», «Дорс» и т.д. Он ярый поклонник «Найн Инч Нейтз», в то время как всё еще держится за свои корни в лице «Пинк Флоид» и имеет непоколебимое почтение к «Лед Зеппелин».

Поэ
Поэ

- О, боже, у тебя есть Поэ?

- Ты слышал её?

- Я в нее влюблен! Она классная.

Часто они идут в одну из своих комнат, чтобы вечером, сидя на полу, слушать то, что будет квалифицировано как «дьявольская» музыка. Джеймс проходил экспресс-курс по рок-группе «Смэшинг Пампкинз», а Аарон имел некоторую общую информацию о стиле ска и музыкальной сцене Хьюстона.

Красота Аарона, помимо его физических особенностей, проявлялась в двух ипостасях. Во-первых, когда он стоит неподвижно, то излучает мягкое, прохладное сияние, вибрирующее нежным гулом, который едва различим в комнате, полной людей, однако заставляет чувствовать себя немного комфортней, хотя никто не догадывался почему. Во-вторых, когда он был чем-то взволнован, мягкое, прохладное сияние тут же с шумом воспламенялось взрывной звездой, испускающей жаркие лучи на каждый квадратный сантиметр комнаты, будто на земле находился вулкан любви и сострадания, и кора тектонических плит раскололась прямо под его ногами. Будучи всего 19 лет от роду, он пока еще развивает контроль над масштабами своей энергетики, но его личный спектр великолепен для Свидетеля, а для Джеймса, закутанного в одеяло унылого, однообразного образа жизни, которому он себя предал, казалось просто невероятным не быть привлеченным такой силой.

Тему секса, в конце концов, навеяла песня «Closer». Аарон допускал сексуальные ситуации, мастурбацию и получил объявление о замечании за то, что трахнул девушку в соседнем доме, когда он был пуст. Джеймс придумал противоположный сексуальный сценарий, который заканчивался сексом втроем с парнями, чтобы прощупать «почву». Вообще, идея о том, что его друг сексуально опытен, немного освежает, словно снимает напряжение в воздухе. Это отделяет их от большинства групп молодых одиноких братьев, которые имеют, по сути, постоянный секс в собственном мозгу (согласно их биологии), и вефильцы с длительным стажем работы, некоторым из которых по тридцать и даже сорок лет, никогда не ощущали прикосновение другого человека самым интимным образом. Джеймс недоумевает, как каждый из них восстанавливается после долгих лет постройки стен и разлуки с самыми волнующими элементами человечества, и при этом, поддерживая некоторую связь с миром, чтобы направлять людей к «истине». Именно тогда он и осознает, что не существует никакой связи с окружающим миром.

И это, похоже, суть проблемы. Он окружен молодыми людьми в расцвете сил, отделенными в пик их окончательного развития и изолированными в комплексе «Филиала Давида», чтобы ничего не делать, кроме как работать на своих местах, улыбаться во время экскурсий и напрочь забыть о вращающемся вокруг них мире, который лишь ускоряется, пока они создают журналы и книги, которые, как предполагается, имеют отношение к проблемам обычного человека, и предлагают решения для «злого мира», с которым не имеют никакой связи.

Руководящий совет, возглавляемый Президентом Милтоном Хеншелем, - группа мужчин, обосновавшихся в Бруклине, которые занимаются (на тот момент времени) как деловыми аспектами Организации, так и верованиями Свидетелей Иеговы во всем мире, религиозное коллективное руководство над тем, что приемлемо, а что нет для «истинных христиан». Члены Руководящего совета являлись «этим поколением», упомянутым в Матфея 24:34 и Луки 21:32, поэтому не собирались уходить, «пока всё это не произойдет». За короткий промежуток времени, пока Джеймс, будучи Свидетелем, заострял внимание на своих верованиях, определение «этого поколения» менялось несколько раз. Теперь, находясь рядом с теми, у кого было столь глубокое понимание слов Иеговы, он надеялся получить хоть какой-нибудь энергичный пинок под зад, чтобы сосредоточиться на своем истинном предназначении в жизни.

Свидетели Иеговы верят в два класса христиан. Большинство будет жить вечно здесь, на земле после Армагеддона, а еще есть 144 тысячи «помазанных», которые отправятся на небеса (на основании Откровения 7:14; 14:1 и 14:3). Новых помазанных, получивших должности, не наблюдалось, поскольку все места были заняты. Как определить, что они помазанники? Точно так же, как ты уверен, что являешься мужчиной или женщиной, так и в отношения знания о том, когда Иегова помазал тебя. Члены Руководящего совета вместе с их Президентом были всем этим помазанным классом, таким образом, им давались различные дуновения о том, куда двигаться, как отвечать на вопросы, смотреть на жизнь и лечиться.

Они говорят о недавнем визите брата Хеншеля на изучение «Сторожевой Башни» с семьей Вефиль в прошлый понедельник. Джеймс вынужден проявить чувства: «Как удивительно было видеть брата Хеншеля так близко», при этом пытаясь разрешить задачу: он, все-таки, хочет поступать как «Давид», или, - при всем желании искоренить эту мысль, - как «Олли».

Брат Хеншель довольно высокий мужчина с резкими чертами лица, худой и частично ослепший. Он зазубрил Библию и мог произносить библейские речи и цитировать Писание… его самые большие усилия уходят на то, чтобы во время произнесения дать аудитории достаточно времени, чтобы найти стихи в своих собственных Библиях, прежде чем «прочитать» цитируемый текст. Порой это довольно забавно, поскольку в «Перевод нового мира» время от времени вносятся изменения, и необходимо, чтобы братья и сестры использовали текущие издания, а не просроченные с неактуальными догмами, так что «чтение» брата Хеншеля отличалось от того, что видели слушатели с новыми Библиями… и пониманиями. Эту очаровательную черту можно с легкостью простить в знак уважения к тому, кто проповедовал с Организацией, начиная с 1934 года.

О чем Джеймс умолчит, так это о том, что на встрече с братом Хеншелем он не ощутил ничего особенного. Энергия вокруг него после завершения «Сторожевой Башни» заключалась в том, что у подслеповатого человека был помощник, следящий за тем, чтобы его не раздавило море витающих в облаках фанатов и маниакальных работников, ощутивших святой дух величия просто глазея на его присутствие. Джеймс не чувствовал ничего подобного. Поэтому, сдерживая себя, он допустил лишь одно высказывание, а Аарон тут же сделал замечание:

- Не пойми меня неправильно, но было классно видеть его. Но в некоторых аспектах он… знаешь ли… знаменитость.

У Джеймса отвисла челюсть. Он не мог определить, что в ситуации пошло не так, но Аарон был на многих концертах, видел знаменитых людей, ошивался на похоронах Курта Кобейна и изведывал музыку в небольших местах, где фанаты и артисты находились в непосредственной близости друг от друга.

- Что? Почему ты улыбаешься?

- Я просто… люблю твою точку зрения.

- Ну а я люблю твой ум. Извращенный как ад. Если бы ты знал, как делать хороший массаж, то, думаю, я бы застыл на этом месте.

Глаза Джеймса увеличились в размере, а на лице застыла полуулыбка в попытке сдержать в себе всё, чему он научился в прошлом году.

- Это прикольно, что ты упомянул об этом…

Глава 17. ЯРКИЕ ЦВЕТА

- Когда собираешься массажировать человека, не торопись… пусть он ждет этого. Прежде чем даже просто прикоснуться к нему, приглядись к каждой группе мышц. Получи представление о том, как ты собираешься работать вокруг тела. Начни с шеи и продолжи свой путь через плечо вниз по руке. Закончи с одного бока, прежде чем переходить на другой. Позже ты можешь заняться центральной частью, массажируя все вместе. Обрати внимание на направление, в котором ты растираешь мышцы… пробуй массажировать внутрь, чтобы переместить чувственную энергию к центру. Если бы это был массаж, освобождающий от стресса, то ты растирал бы мышцы наружу, высвобождая напряжение из тела. В этом случае он хочет трахаться, поэтому мы должны перевести сексуальную энергию по направлению к пенису.

Сильные руки Бритт начинают работать с правой стороны мускулистой спины Деррика, используя обе ладони и следя за тем, чтобы ногти находились на безопасном расстоянии от кожи, за исключением особых моментов, когда она царапает его нарочно, заставляя светлую кожу краснеть, и его тело реагирует легким напряжением и стоном. Джеймс мог бы повторить движения с другого бока.

- Я нахожу, что это позволяет разогреть область черепа, прежде чем ты будешь готов двигаться по спине.

- Вам обоим лучше оказаться голыми к тому моменту, когда я перевернусь.

- Тише ты.

- Джеймс, сфокусируйся.

Он с трудом может вспомнить хотя бы одну из тренировок, потому что спина Аарона так отличается от тех, которые он массажировал. Помимо незначительного фактора объективного познания и симпатии к этому человеку, масса Аарона была меньше, чем Деррика, он худой и изящный, каждый изгиб мышц идеально пропорционален. У большинства мужчин, которых он массажировал, наблюдалась хоть какая-то доля жира или объема мышц… нечто смягчающее недостатки в исполнении или нестабильность надавливания. Тощих парней нужно было слегка растереть, и в итоге получить положительную реакцию от восхитительного соотношения усилий и отдачи. Он массажировал лишь одну женщину, и это привело к предложению о браке. Стройные мышцы Аарона означали лишь одно – выполнение настоящего массажа сопряжено с минимальным допуском на ошибки…

…и он должен сделать это правильно, даже если массаж подразумевает повторяющийся сценарий.

- Чего ты ждешь?

- Просто расслабься, черт возьми.

Аарон посмеивается. Джеймс волнуется, но ему по душе эта динамика… два человека с достаточной сексуальной историей, уравновешивают один другого, но не воспринимают это слишком серьезно. Огромнейшее удовольствие работать с равным. Пришло время Джеймса подняться на высоту и показать этому хиппи с оголенным торсом одну или пару вещей, как это делают городские ребята-космополиты.

Они находились в комнате Аарона, поскольку его соседи ушли до вечера, но не было уверенности как надолго. Ему удалось захватить компакт-диск «Delirium ENCHANTED», прежде чем покинуть толпу парней, посещавших его соседа по комнате А314, и последовать за Аароном в комнату А103 для импровизированного сеанса массажа, после его намеков на это в течение всей недели.

Аарон сорвал рубашку и инстинктивно сложил ее. Джеймс укладывает его так, чтобы подушка находилась под грудью и плечами, позволяя шее оставаться прямой. Он выключает радиатор и открывает окно, чтобы январский воздух влетел и охладил комнату. Масло для массажа отсутствует, зато есть лосьон для тела. Впечатляет. Он отправляет пробную бутылку на несколько секунд в микроволновую печь, при этом все время улыбаясь тому, что ему предстоит совершить ритуал, который, как он думал, уже никогда не повторится со времен ухода из салона.

Мурашки от прохлады стали появляться среди веснушек на спине и по бокам бледнокожего парня, лежащего на кровати. Он готов. Джеймс включает музыку и позволяет первой песне придать ему направление и приступить к атаке на шею разогретым лосьоном, что приводит к слабому стону. Он относится очень серьезно к этой авантюре, заботясь о том, чтобы растереть каждую мышцу в отдельности, прежде чем двигаться дальше, осторожно высвобождая энергию наружу, так как это всего лишь массаж по СНЯТИЮ СТРЕССА… и не более того.

Ничего более. Перестать пялиться на его задницу.

Джеймс работает на одной стороне, обрабатывая верх спины, плечо и лопатку, медленно и методично продвигаясь ниже по руке. Затем это продолжается с другого бока, будучи уверенным, что всё профессионально и терапевтически обоснованно, наслаждаясь мягким прикосновением к коже и теплой пульсацией.

Прежде чем он это узна́ет, пройдет более тридцати минут, и нужно быстро довести дело до конца.

А может быть, не слишком быстро. Этот бедный парень работает на конечной упаковке почтовых абонентских рассылок. Он целыми днями на ногах, поднимая и переворачивая почтовые ящики в течение бесконечных часов. Его нижняя часть спины, скорее всего… Мне нужно сконцентрироваться на нижней части спины.

О, боже прямо здесь.

Не помогает.

Но у человека настоящая боль, поэтому позволь мне слегка опустить эти брюки и нижнее бельё, чтобы попасть в этот нижний изгиб спины… прямо… над…

Разум Джеймса отключился от изумления, когда он заметил нежную, 73-сантиметровую линию сужающейся талии, прежде чем начинался подъем на тихоокеанский изгиб задницы.

Бейсбол. Женщины. Бабушка. Брат Бичман!

Эта уловка сработала.

- Окей, здесь я остановлюсь, потому что… мы не знаем, когда вернутся твои соседи по комнате.

Хорошая идея, потому что… он испытывает довольно сильную эрекцию.

В этот момент казалось, что все будет круто, независимо от того, что произошло. Джеймс протягивает руку, хватает его за джинсы и на секунду останавливается. Аарон даже не вздрагивает и не реагирует.

- Возможно, в следующий раз, - говорит он, слегка повернув лицо.

Отклик Аарона словно намек с интригой. Джеймс встает и выключает CD-плейер, одновременно закрывая окно… снова переключает радиатор и заканчивает мытьем рук, поскольку уже доносится звук от попытки войти в дверь, а затем от реального входа в комнату.

Дверь не заперта.

Аарон надевает рубашку и каким-то образом использует свою гитару, чтобы прикрыть себя в тот момент, как в общежитие входят два брата.

- Эй, парни! Что происходит?

- Ничего. Добро пожаловать обратно. Как провели вечер?

- Отлично. Просто замечательно.

- Хороший соус. Почему здесь так холодно?

- Какими шалостями вы тут вдвоем занимались?

- Надеюсь, вы не занимались борьбой в своем нижнем белье?

И Джеймс, и Аарон все еще в шоковом состоянии, и один смотрит на другого с противоположных концов комнаты, обмениваясь немыми репликами типа «о, боже»… и тогда стал очевидным истинный характер безумия того места, где они сейчас находились.

Джеймс начал насмешливо защищаться:

- Там сказано не бороться в твоем нижнем белье… с твоим соседом по комнате. А мы не соседи по комнате. Так что, ха-ха!

(Смех).

- Мы не соседи по комнате… всё еще, - вторит Аарон.

- Аарон, если мы станем соседями по комнате, то больше не будем бороться в нашем нижнем белье. Правило есть правило.

- Чепуха.

- Вы двое реально сумасшедшие.

- Я немного побаиваюсь вас обоих, но даже не знаю почему.

Во время разговора Аарон медленно застегивает рубашку и с облегчением улыбается, что шутка сработала.

Джеймсу оставалось лишь мощно выдохнуть. В своей голове он уже прокрутил сценарий, как лгал перед старейшинами о том, что Аарон якобы приблизился к нему… бросая невинного парня под автобус ради сохранения своей золотой репутации.

И ради чего? В том, что он сделал, не было ничего неправильного… К тому же Аарон не только сохранил спокойствие и хладнокровие, но и смог соблюсти маскировку, и точно знает, когда заткнуться, чтобы шутки не оказалось слишком много. Также ситуацию усложнял тот факт, что дверь все время оставалась не на замке, и Джеймс не предусмотрел этого. Но Аарон с легкостью вышел из ситуации. Частично из уважения, но в основном из-за чувства вины, он знал, что с этого момента нет ничего из совершенного Аароном, что заставило бы Джеймса предать его. У него появилась причина снова стать верным.

В последующие дни между приятелями по массажу нет никаких странностей. На самом деле, кажется, что они становятся ближе, действуют успокаивающе друг на друга, на других братьев и сестер, в том числе на месте их рабочих назначений, и всё началось с того, что Аарон решил найти общие точки соприкосновения после массажа:

- Джеймс, мы больше никогда не сможем это повторить.

- Окей, я согласен.

- Нам нужно дважды проверить дверь и убедиться, что она закрыта.

- Ух… это не то, что я читал в… Ты уверен? Я не хочу никаких странностей.

- Странностей? Чувак, этот массаж был потрясающим.

- Правда? Хм… Спасибо.

(Пауза).

- Я имел в виду…

Аарон качает головой, улыбается и убегает на работу.

Джеймс остается с замороженной, ошеломленной улыбкой и светящимися глазами, со словами из песни «Сегодня ночью, сегодня ночью» в голове.

Боже мой. Внезапно эта песня обрела смысл.

Черт возьми, Аарон с его "Смэшинг Пампкинз" характеризует все в этой жизни, как отличное дерьмо!

Он хотел поднять кулак к небу, но подумал, что это будет выглядеть немного странно в коридоре столовой. К тому же, он не нуждался в чем-то большем, чем уже есть.

Некоторое время никаких инцидентов не было. У Джеймса не укладывалось в голове, как он мог оказаться почти пойманным… Если бы всё шло, как он мечтал, они бы находились в середине чего-то сексуального, когда братья вошли в комнату.

Один из производственных цехов на Ферме в Уоллкилле
Один из производственных цехов на Ферме в Уоллкилле

Тем временем, Аарон пытается произвести хорошее впечатление на своих надзирателей по работе. Вне Компьютерного отдела редко кто испытывает наслаждение от работы так же, как это получается у Аарона. Его место упаковки почтовых абонентских рассылок находится непосредственно на пути экскурсии, рядом с грузовым лифтом, ведущим к Компьютерному отделу – следующей остановки экскурсионного тура. За исключением случайных перерывов из-за кого-то, кто может знать работника, доброволец должен отучиться делать перерывы «ворчащего работника, работающего на своей работе весь рабочий день», словно машина. Поэтому Аарон улыбается и помахивает экскурсантам, останавливается, чтобы предоставить личную информацию о процессе почтовой рассылки, и одевается в яркие цвета… настолько отличные от окружающих его… что заставляет привлекать людей, незнакомцев, туристов, девочек и их отцов к своей индивидуальности таким необычным способом. Вефиль больше не был местом для тяжело трудящихся братьев, выполняющих тяжелую работу. Это место, где хорошие братья делают хорошую работу и хорошо веселятся.

Другие новые вефильцы из группы «Согертис Южное» были заражены глубоким треволнением от жизни и признательностью за то, что здесь они не ломовые лошади. Для таких в толпе всегда находятся улыбки и ободрения. Ни один из них в действительности не относится к разряду работников «пера и конопли», безмолвно выполняя свою тяжелую работу. «Мы все пришли из разных слоев общества, но имеем одну и ту же школу свободной мысли, - сказал бы он себе, - и мы все радуемся жизни, пока служим Иегове».

Это свет в конце тоннеля.

Наибольшее впечатление производил Джейк, 19-летний юноша из Уэйко, штат Техас, которого назначили в то же самое время, что и Джеймса. Он был потрясающим иллюстратором и мультипликатором. Джеймс называл его «Тигра» за сходство с одноименным персонажем из «Винни Пуха», готового запрыгнуть в комнату и повалить Джеймса на пол без предупреждения.

У трех парней выработалось свое собственное чувство расслабленности и взволнованности, так как ни один из них, по своей сути, не являлся тем типом молодых людей, в ком нуждался Вефиль. Джеймс следил за своей работой в мировой штаб-квартире, но никоим образом не желал быть здесь. Аарон не стремился преуспеть в данной среде, но отчаянно хотел там остаться. Джейк обладал своим собственным свободным духом художника, а Вефиль, по его мнению, - это «просто попытка не попасть в какую-нибудь беду». Вефиль хотел не того, в ком было больше всего ревности. Вефиль больше всего хотел того, кто не мог выносить существовавшего положения дел. Джейк находился где-то посредине, поэтому он работал разносчиком на кухне.

Существует особый уровень оценки, которая выражается словами и фразами, выходящими за рамки ограниченного мышления тех, кто увяз в системе. Каждый из трех братьев отказался использовать местные жаргоны, типа «шеф», которыми насыщен лексикон добровольцев, поскольку столь низкосортное товарищество подразумевало, причем без каких-либо усилий, что знание о человеке является причиной дать ему кличку. Слово «обалдеть» приемлемо, но используется экономно и с особым значением. Все без исключения люди рассматривались как индивидуумы… не как объекты, которые могли находиться либо «внутри», либо «снаружи», и никто не был позиционирован в разряд привлекательных только из-за того, что они могли поддерживать материально или проводить экскурсии по выходным. Свидетели Иеговы не верят в вечный адский огонь, и это особенно актуально, если говорить о конкретном месте, в котором они сейчас проживали и работали. Тем не менее, они будут употреблять «иди ко всем чертям», чтобы указать на нечто, раздражающее Иегову... или любого бога в любой религии, независимо от места и культуры. Нет, они не собираются в буквальный ад, они уже достигли ада… вместе со своим богом.

Государственный парк в Минневаске
Государственный парк в Минневаске

Периодически они игнорировали собрания или встречи с другими братьями, чтобы отправиться в поход по государственному парку в Минневаске и посидеть у озера в Касл-Пойнте, или наблюдать закат солнца над Нью-Йорком, Нью-Джерси и Коннектикутом. В выходные они ездили на Манхеттен, чтобы впитать в себя культуру и пространство, людей и жизнь, музыку и еду. Нет ничего, что не было бы по-настоящему оценено, и всё в пределах ограничений, наложенных на «хороших христиан»… ну разве что, за очень небольшим исключением. Будь то тихие ночи за просмотром телевизора с жареным рисом в придачу, или тренинг в городе, где, сидя часами на «Тайм Сквеа», можно слушать новую музыку, всё это снова было великолепно.

Они прогуливались по главной улице Согертиса и заправлялись горячим чаем в местном магазине, или проходили сквозь университетский городок Нью-Палц, оценивая местные произведения искусства и ремесла, книжные лавки и кафе. Жизнь вновь возвратилась в плоть Джеймса, а цвета заиграли красками в его душе. Он не имеет возможности с кем-то трахаться, чтобы соединиться с окружающим миром, но чем глубже пласты, тем больше он мог видеть извне своего мира и замечать красоту земли вокруг него. Он больше не вел психотическую машину с Дьяволом на заднем сиденье. Он был человеком, который наслаждается географическим положением, дабы сотворить лучшего работника, которого он мог бы предложить Ферме Сторожевой Башни в Уоллкилле.

Как человек, который когда-то предназначался для работы в театре, он не мог находиться рядом с городом и не поглотить великолепие Бродвея.

Вошел Нейл Брэдли.