Глава 25. РАЗВЯЗКА

Жизненный цикл вефильца довольно прост. Он начинает работу в Вефиле и через 90 дней проходит рассмотрение. Если рассмотрение положительное, то добровольцу нужно будет отработать минимум один год. После окончания года нет никаких фанфар, подтверждений или уведомлений. Вефиль Инкорпорейтед считает, что он продолжит работу по умолчанию. Однако, если кто-то хочет уйти, ему необходимо написать письмо о намерениях своему надзирателю. Оно рассматривается как «уведомлением за 30 дней». В случае, если кто-то отлучен (лишен общения), или по иной причине, требующей немедленного освобождения помещения, братьям предписывается собрать все вещи в комнате, погрузить их на поддон и увезти.

Первым среди друзей, кто решил покинуть Вефиль, стал Джейк. Он передал свое письмо вскоре после инцидента с коленом Джеймса. Джейк переживал нелегкий период в связи со своей работой. К разносчику в Вефиле предъявляются немалые требования, и каждый отдельный предмет на столе в столовой должен соответствовать определенным «вефильским стандартам». Обслуживание каждого места, доставка еды, как наливать воду и сколько можно перелить – всё тщательно регламентировано. У Джейка артистичный, веселый, игривый свободный дух, и для него немыслимо связывать себя столь дотошным и мелочным трудом. К тому же у разносчиков продолжительный рабочий день, им надо приступить к работе до завтрака и остаться на уборку после ужина. Они едят позже всех, и, хотя им предоставляется дополнительное время, чтобы компенсировать отработанные часы, получается так, что пока другие работают, им абсолютно нечего делать.

Первым, к кому он обратился в связи со своими эмоциональными терзаниями, стал Джеймс.

- Чувак, тебя как будто подменили. Похоже, твои нервы ни к черту.

- Они до сих пор ни к черту.

Джеймс никак не мог совладеть со своими эмоциями. Отъезд из Вефиля такого талантливого иллюстратора и художника-портретиста, как Джейк, вызывал лишь глубокую сердечную тоску.

- Похоже, я следующий, - сказал Джеймс, когда отправлял его в аэропорт.

После встречи с братом Фрайем он понял, что может уйти… по-настоящему. Хотя такое понимание еще не полностью дошло до сознания.

Аарон был изумителен, поскольку смиренно переносил биполярные всплески, контролируя и дисциплинируя человека с приступами бешенства. «Викодин» разрушил весь инструментарий сдерживания эмоций, без которого невозможно решить ни одной задачи, - от потребности обнять до приготовления яичницы на завтрак. Джеймс ненавидел ситуации, которые он не мог контролировать. Заключенные в нем эмоции были обширны, и без надлежащей модерации и сдерживания, они могли совершать путешествия в пространстве, нанося колоссальный ущерб.

На всякий случай, он всё ещё хранил бутылочку «Викодина». Передвигаться по лестнице крайне затруднительно, стоять тяжело, но, по крайней мере, теперь он может ходить по ней с помощью трости. Он понимает, что обязан Аарону… всем. За последние два месяца Джеймс никогда не открывал такую гамму эмоций ни одному человеку, кроме Аарона. Он никогда не был так близок ни к кому, раскрываясь эмоционально и физически. Он никогда не заботился о чьём-либо благополучии так сильно, как он заботился об нем.

Но с болеутоляющими таблетками все это несуразно и неустанно обрушивалось на голову Аарона.

Пришло время попрощаться, извиниться и сказать Аарону, что, похоже, он отправляется домой.

Он бронирует столики в «Mohonk Mountain House», где предлагается сезонное меню по 75 долларов за порцию. Аарон возвращается с работы домой и Джеймс рассказывает ему о планах на вечер. Аарон присаживается… он изумлен и потрясен. Он весьма взволнован, чего Джеймс не замечал в нем последние месяцы.

Обеденный холл находился у озера, элегантное помещение из резного дерева с большими величавыми окнами, открывающими умопомрачительный вид на заходящее над долиной Гудзон солнце. Столик на двоих располагался в самом углу, и каждому предоставлялось три блюда из меню.

"Mohonk Mountain House"
"Mohonk Mountain House"

После ужина они прогулялись по огороженным деревянным настилам, проложенным вдоль водной глади. Во время еды они мало говорили, зато улыбались, и впервые после травмы энергия над столом, наконец-то, нашла равновесие.

Джеймсу нужно отдохнуть от ходьбы. Здесь есть небольшие укромные уголки со скамейками над водой. Они присаживаются на одну из них. Аарон сидит непривычно близко к Джеймсу. Он ощущает успокоение.

- Я не могу себе представить ничего менее похожего на Вефиль, чем всё, что происходит.

- И это прекрасно. Я должен извиниться перед тобой за свое поведение и поблагодарить тебя за терпение.

- О, Джеймс, всё нормально. Я знаю, что это было тяжело.

- На этой планете нет никого, кому бы я хотел причинить боль, но я всё-таки причинил тебе боль своими словами…       

- Джеймс, прекрати. Ты делаешь еще тяжелее.

У него появилось ощущение, что они разговаривали в двух разных плоскостях.

- Почему я делаю тяжелее?

Аарон вздохнул, и, опустив глаза, произнес:

- Они собираются выселить.

- Куда? Из Вефиля?

- Нет, из твоей комнаты. Они сказали, что мы крайне негативно влияем друг на друга. Они сказали… - Аарон делает секундную паузу и в его глазах появляются слезы. – Это тяжело. Они сказали, что если я не выселюсь сам, то они отправят меня домой.

Джеймс ошеломлен. Он злится, и в то же время отказывается верить в происходящее. Его эмоции колеблются между чувством предательства, поскольку Аарон ничего не сообщал ему до этого, и чувством негодования, поскольку против таких вещей невозможно молчать. Аарон может наблюдать мощное столкновение двух нахлынувших эмоций, терзающих его друга изнутри, но пытается продолжить:

- Я не хочу съезжать. Ничто во мне этого не хочет… пожалуйста, поверь мне. Но если это означает остаться в Вефиле, у меня не остается выбора.

Джеймс сосредоточенно вглядывается в окружающее их водное пространство и постепенно успокаивается, беря контроль над чувствами.

- Ты думаешь, это Бичман?

- Да, я так думаю. Я имею в виду, что брат Келли чувствовал себя довольно некомфортно в беседе.

- Как это понять?

- При всех предыдущих беседах он выглядел действительно обеспокоенным, как будто пытался оказать мне поддержку. Но в этот раз, не имея ни фактов, ни какой иной информации, он просто передал мне сообщение. И еще он говорил об участии во встречах собрания, так что…

Джеймсу хотелось встать и бороться, но в нем уже не осталось борьбы.

- Я не могу в это поверить. Все эти мелочные дрязги, которые распространяют о Бичмане… Я всегда искренне поражался, почему люди настолько напуганы им.

Аарон сидит совсем близко к Джеймсу, и по его лицу стекают слезы:

- Я не знаю, что делать, Джеймс. Мне хочется встать перед ними и сказать: «Вышвырните меня пинками под зад, если вам этого хочется, но не делайте этого из-за какого-то мнения непонятно кого».

Джеймс обнимает Аарона:

- Вау, это новый Аарон. Дерзкий. Мне это нравится. Мне это нравится намного больше, чем новый Джеймс.

- Наводящий ужас. Но это не так уж и плохо.

- Аарон, пожалуйста. Я знаю, что это было ужасно. Я и сам на себя злился.

- Всё нормально, - говорит он, потирая спину Джеймса.

- Я стараюсь не принимать больше таблеток от боли в надежде сбалансировать всё это, но это медленный процесс, и он влияет на мою работу… так что… - Джеймс на мгновение переводит дух. – Из-за колена… мне дали понять, чтоб я должен вернуться домой?

- Что?

- Это была травма, не связанная с работой, поэтому мой выбор состоит в том, что либо я беру отпуск, чтобы позаботиться о себе, либо отправляюсь домой. И в отпуске у меня не будет достаточного количества времени, чтобы сделать операцию на колене.

Аарон обнимает Джеймса за плечи и прижимает к себе:

- Мне очень жаль.

Джеймс прижимает свою голову к груди Аарона:

- Если бы всё могло подождать, я бы уехал через месяц, и комната стала бы твоей.

В ударах бьющегося сердца Аарона Джеймс почувствовал, что вибрирующее напряжение взрыва угасает. В голове всё вопило и стонало… ударяя случайных прохожих своей тростью, чтобы выявить некоторую энергию, равную уровню досады и безысходности, которые он испытывал. Он в слезах, но держит себя в руках, как никогда прежде.

Он поднимает голову, и Аарон опускает свою руку.

- Это разорвет меня изнутри. Ты не можешь покинуть комнату. Только не сейчас. Подожди месяц.

- Нет, я не могу.

- Пожалуйста! Скажи им, что собираешься подумать об этом и пережди месяц.

- Я уже сказал им, что уйду.

- Зачем?

- Не сердись. У меня не было выбора… точно так же как и у тебя не было выбора.

- Я имею выбор, который на самом деле к чертям собачьим.

Аарон смотрит на Джеймса:

- Пожалуйста, знай, что я не хотел, чтобы это случилось.

Джеймс вглядывается в глаза Аарона и выдыхает:

- Я верю тебе. Прости.

- А тебе не кажется, что эти два эпизода взаимосвязаны?

- О… да. Аарон, такая бурная вспышка неспроста. Я бы хотел остановить время и наслаждаться каждым моментом, чтобы знать, насколько прекрасной может быть жизнь.

Аарон сморщил лицо:

- А можем мы сохранить момент, который был несколько месяцев назад?

Джеймс улыбается:

- Да, это лучшая идея.

Аарон приближается совсем близко к Джеймсу и хватает его за руку:

- Мне это тоже очень понравилось.

С этими словами он положил голову на плечо Джеймса.

Mohonk Mountain House
Mohonk Mountain House

Близкий, интимный момент напротив курортных огней и очерченного кругом озера… люди, проходящие мимо, улыбающиеся, понимающие, чуждые дискриминации. Это был момент совершенного мира, стоящий против разразившейся штормовой бури такого масштаба, с которым он никогда не сталкивался. Это был глаз бури, и это было умиротворение и покой, подушка облаков вопреки холодному бетону Вефиля Бичмана.

- Разве ты не чувствуешь бесстрашия в таком публичном выражении привязанности?

Аарон выпрямляется, расплывается в улыбке и показывает жестами:

- Что? Это единственное место, где вефильцев не может быть по определению. Немногие Свидетели могут заплатить 75 баксов за еду. Так что…

Он снова приобнял Джеймса, всё с той же улыбкой привлек его к себе и поцеловал в щеку.

Джеймс смеется:

- Мы здесь находимся всего в 8 километрах от Вефиля и при этом в отдалении на миллион километров.

- Мы всегда были в отдалении на миллион километров.

- Да, но мы были в отдалении на миллион километров вместе.

- Да. И мне это очень по душе.

Джеймс пытается взглянуть Аарону прямо глаза. Это непросто.

- Аарон, я хочу сказать с самым искренним и чистым сердцем, что я без остатка и по-настоящему тебя люблю.

- Спасибо, потому что я тоже тебя люблю. Ты единственный человек, которого я прочувствовал и без которого не смогу жить.

- Как, черт возьми, нам теперь быть?

И вот они перестали говорить, чтобы впитать в себя окружающую природу, великолепие ландшафта, воздух, друг друга. Ничего изменить было уже невозможно… они оба это знали. Они хотели бороться, но не было ничего, чем можно было бы противостать… это всё равно, что скрести себе путь в монолитном кубе без окон и отверстий.

На следующий день Джеймс подготавливает письмо о своем намерении покинуть Вефиль.

Фермы Сторожевой Башни владеют различными жилыми постройками и фермерскими амбарами, разбросанными по приобретенным территориям, поскольку Вефиль скупает все больше и больше собственности в течение многих лет. Либо эти здания никто не трогает, либо они ремонтируются для определенной цели. Аарона отправили в одиночную спальню-обитель в небольшом белом фермерском доме на Стин Роад, почти на километр дальше от основных зданий Фермы Сторожевой Башни, чем и без того далекое «Строение А». Теперь ему требуется в два раза больше времени, чтобы попасть домой, и ему приходится ловить попутку, чтобы успеть на завтрак.

Аарон пытался восстановить вид А314 в своей комнате, но, тем не менее, по-прежнему было холодно, изолировано и одиноко… и каждый мог заметить сокрушенность на его лице. Он пытался улыбаться и смеяться, но огонь, который он удерживал в своей груди, начинал охладевать.

Через неделю, после того, как его письмо было представлено на рассмотрение, Джеймса пригласили на заседание судебного комитета. Никакой информации дано не было, просто записка, которую принесли в комнату, и больше ничего. На следующий день в назначенное время он подошел к комнате для заседаний и открыл дверь. Внутри находились три старейшины, которых он никогда не видел, сидевших полукругом. У каждого блокнот, ручка и одна или две папки для документов. Стул в середине, предположительно для Джеймса.

Брат №1: Брат Перес, пожалуйста, садись.

Он садится на место и кладет трость на пол.

Брат №2: Как твоё колено?

- Не очень хорошо. У меня плавающий хрящ и скрученное сухожилие. Это очень больно, и убивающее боль средство лишь привело к нервозному состоянию.

Брат №3: Когда у тебя произошел этот инцидент?

- Более двух месяцев назад. Мне пришлось позаботиться об этом и вернуться к работе.

Брат №3: И это был несчастный случай, связанный с работой? Я не получал никаких документов на этот счет.

- Я понимаю, что если бы это было связано с работой, то была бы оказана помощь. Поскольку это не так, мне приходится месяцами обходиться без лечения.

Брат №1: Джеймс, я могу сказать, что ты расстроен этим. И в твоем письме в Вефиль, предупреждающем нас о твоем 30-дневном уведомлении, мы можем видеть точно такую же злость.

- Братья, я, конечно же, не намеревался проявить какую-либо злость. Но как иначе прикажите реагировать на полнейшее отсутствие беспокойства о моем здоровье? Никому, кажется, нет дела до того, что у меня ужасная боль из-за небольшого осколка, перемещающегося каждый раз, когда мое колено в движении.

 Брат №2: У тебя было несколько недель физиотерапии. Почему ты не поднял этот вопрос тогда?

- Я с первого же дня, как только попал в медицинский кабинет, просил сделать МРТ и встретиться со специалистом-ортопедом. Всё, что я получил, это упражнения с эластичной лентой и нескончаемый поток «Викодина».

Брат №1: Хорошо, мы дойдем до этого совсем скоро, потому что твоя дозировка находится на опасном уровне. И недавно ты попросил ее увеличить.

- Нет, я не делал этого.

Брат №1: Ты пришел, чтобы жаловаться на боль?

- Потому что это больно, и лучший выход избавиться от боли – исправить проблему, а не покрывать ее болеутоляющим. Брат Фрай знает об этом.

Брат №2: Хорошо, мы сейчас дойдем до этого. Давай сначала поговорим о твоей посещаемости завтрака, которая, как тебе известно, является обязательной.

Любой разговор, который он имел с любым вефильцем после несчастного случая… и всё сызнова. Из-за характера судебных комитетов, основное внимание фокусируется не на фактах или справедливости, но на отношении и покорности человека перед структурой Организации Иеговы. Два человека могут совершить один и тот же грех (прелюбодеяние, к примеру, считается "естественным" грехом). Один человек может прийти на судебный комитет, исполненный раскаяния и готовый поведать обо всем, что произошло. Другой тоже может прийти, признать свою неправоту, но отказаться сообщить детали сексуального акта, заявив, что это «не их дело». Такого человека лишат общения за его отношение и нежелание сотрудничать со старейшинами в раскрытии всех интимных подробностей.

В Вефиле каждый должен стремиться к единству и сплоченности. Отсюда свойственное военным требование слушаться каждого начальника, неважно, прав он или нет. Вызвало беспокойство тот факт, что Джеймс сопротивлялся указаниям медицинского персонала и его настойчивость в поиске альтернативного лечения выявляла отсутствие гибкости в работе с братьями и сестрами из медицинского отдела. Конечный результат приема болеутоляющих средств показывал его неспособность оставаться здравомыслящим в данных обстоятельствах. Возникший вследствие этого гнев и разочарование, рассматривались как отношение, не подобающее величавому облику вефильского работника. И хотя его эмоции могут быть оправданы, но их выражение считалось подрывным и опасным.

Поскольку всё это было представлено настолько примитивно, Джеймс пришел к заключению, что он не согласен с братьями буквально во всем.

- Вы правы, я сердит, неразумен и разочарован. Я хочу поехать домой, чтобы обеспечить уход за коленом.

Брат №3: А как твое сердце?

- Разбито. Я действительно надеялся остаться здесь подольше, и теперь я поеду домой, потому что никто не желает иметь ничего общего с этим несчастным случаем. Мое сердце полностью разбито.

Итогом комитета стало решение не удерживать Джеймса в Вефиле на полные 30 дней. Вместо этого они попросили его уехать. Ему было предписано освободить комнату к четвергу. Тем не менее, они согласились на пятницу, если вдруг он не успеет за эти дни решить все свои дела.

- Джеймс… - произнес потрясенный этой новостью Аарон, почти не дыша. - Но ведь это так скоро.

Они сидели в комнате Аарона на футоне, бок о бок друг к другу.

- Мне так жаль.

- Говоря техническим языком, меня «попросили уехать».

- Что за херня? Они даже не позволили тебе, чтобы этот уход был твоим. Это ты сказал им, что уезжаешь, а не они.

- Они попросили меня уехать поскорее из-за моей позиции. И это дело прикончило меня, потому что они все записывали на бумагу и оправят это обратно в собрание.     

 - Проклятье!

- Я боролся, Аарон, я действительно боролся. Но это бесполезно. Чем сильнее я борюсь, тем хуже моя позиция.

- И что ты собираешься делать?

Как и в отношении многих других проблем прошлого месяца, Джеймс был настолько поглощен эмоциональной стороной происходящего, что не в силах понять, как следует действовать. Но нельзя было допускать такой концовки.

Аарон обнял его, и они застыли, с трудом сознавая, что это могут оказаться последние дни, когда они вместе. Неспособность принять жизнь без другого человека, будучи в этом месте, - это то, с чем они не хотели столкнуться. Джеймс справлялся с этим, но теперь всё… иначе. Аарон действительно спас Джеймса от губительной «викодиновой» зависимости. Сердце Джеймса было очаровано такой любовью… но отныне, помимо этого, есть уважение и честь, верность и благодарность, что превосходит любые романтические желания, которыми Джеймс наслаждался. Это уже не о сексе и ласках… это о ярком маяке доброго и достойного человека, чей свет мерцал и затемнялся с каждым днем. Такого не может произойти.

Джеймс настолько поглощен своими чувствами, что не способен понять, что ему надо упаковать все вещи в комнате и уложить в свою крохотную машину, чтобы через трое суток отправиться в Техас, где живут его родители. Ему предстоит физически удалить себя из Фермы Сторожевой Башни, от друзей, которых он нашел, от веселья в Городе, его работы, братьев и сестер в Согертисе, и всех, кого он знал… и оставить Аарона, единственного человека, открывшего ему такое множество самых разнообразных аспектов, которые способны пленить другого человека.

Он не знает, как отпустить.

Эпохи художников и поэтов, выходя из земных глубин, начинают вопиять в его ухо обо всех их муках и потерянной любви, сотрясая землю своим воплем. Это… разбитое сердце. Оба парня ощущали две разделенные версии одного и то же одновременно. Это такое чувство, будто душа вырвалась наружу через самое сердце. Это больно.

Это больно... очень.

Глава 26. ДОРОЖНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

- Я поеду с тобой.

- Нет. Не делай этого.

- Да, я поеду.

Они быстро покидают столовую. Аарону нужно успеть вернуться на работу, а Джеймсу ещё требуется упаковать вещи. Он не хотел откладывать то, что становилось очевидным, но если Аарон что-то задумал, его трудно переубедить.

- Ты не можешь поехать со мной.

- Смотри. У меня есть четыре дня отпуска. Мы отправляемся в четверг, едем, прибываем в субботу. И я смогу вернуться самолетом в понедельник. А Нейл заберет меня из аэропорта после работы.

Джеймс замирает. Это не такой уж и плохой план. На самом деле, это звучало как замечательный план.

- Хорошо. – Джеймс с усмешкой признает свое поражение. – Я спрошу у своих родителей, и если им удастся найти дешевый рейс, тогда… да… ты сможешь поехать со мной.

Аарон обнимает Джеймса одной рукой:

- Ладно, я найду тебя позже.

- Увидимся.

Он направляется вверх по лестнице в Компьютерный отдел, в сектор, расположенный в противоположной стороне здания от его рабочего места. В конце ряда кабинок, в офисе преимущественно желтовато-красного цвета с элементами темного дерева, восседал брат Бичман. Джеймс не успел посетить встречи в своем собрании, чтобы должным образом попрощаться с братьями и сестрами, с которыми он разделил последние полтора года. Поэтому он написал персональные записки всем семьям, которым он был признателен, поблагодарив их за удовольствие присутствовать на их собраниях, и кратко объяснив свой отъезд тем, что ему требуется уход за коленом.

- Джеймс, войди. Закрой дверь и садись.

- Спасибо, что согласился встретиться со мной.

- Я смотрю, ты всё ещё с тростью.

- Да, у меня по-прежнему травма колена. Я хотел сообщить, что покину Вефиль в четверг.

- Мне известно об этом.

- Известно?

- Да.

- Хорошо. К сожалению, я был не в состоянии увидеться с кем-то из собрания, поэтому, пожалуйста, не мог бы ты раздать эти записки братьям и сестрам, и передать мои слова искренней благодарности всем в Согерти? Я был бы очень признателен.

Брат Бичман берет открытки и откладывает их в сторону.

- Ладно.

- И, конечно, поскольку я являюсь служебным помощником, то хотел бы попросить тебя отправить письмо моему собранию с твоей рекомендацией.

Брат Бичман не изменил выражение лица и даже не шелохнулся.

- Не знаю. Ты полагаешь, что будешь рекомендован в качестве служебного помощника?

Джеймс ошеломлен. Было трудно определить, задает ли брат Бичман свой вопрос всерьез или же это просто шутка.

- Надеюсь, что да. Я не вижу причин, чтобы не рекомендовать меня.

- Джеймс, если ты не знаешь, почему тебя не стали бы рекомендовать служебным помощником в твоем родном собрании, то тогда мне нечего тебе сказать по данному вопросу.

- Я не понимаю. Какой вопрос не обсуждался? Ты не говорил мне и не отчитывал меня ни по какому поводу. Больше всего тебя беспокоила моя работа в Зале конгрессов.

- Все хорошо, Джеймс. Ничего более я тебе сказать не могу. Твой совет старейшин получит наше письмо.

- Тогда ладно.

Джеймс встает и протягивает брату Бичману руку. Брат Бичман сначала смотрит на нее и только потом пожимает.

- Желаю удачной дороги.

- Спасибо.

Покидая офис, он старался сохранить мышление здравым, при этом оставаясь в абсолютном неведении. Может быть, что-то они не обсуждали со мной. Это могло касаться посещения встреч. Действительно, как оказывающие помощь старейшинам в собрании, служебные помощники должны проявлять отличную посещаемость и активное участие во встречах. В период между работой в Зале конгрессов и травмой колена его посещение собраний было далеко не идеальным. Но опять же, никто не говорил с ним по этому поводу лично.

Он вспоминает свою беседу с братом Фрайем, который упомянул о посещаемости.

Из-за этой ситуации он чувствует приступ тошноты, но старается успокоить себя мыслью о том, что «ничего хуже они уже сделать не смогут», чтобы не терять концентрации. У него есть всего несколько часов, чтобы запаковать вещи из своей кабинки и попрощаться с работой, а затем продолжить сборы у себя в комнате.

Он вспоминает о семье. Бланш и Стив переехали из Розенберга в их родной город Рефухио вскоре после того, как Джеймс отправился в Вефиль. В Рефухио не хватало возвещателей для обработки территории в Синтоне, штат Техас, поэтому пара поехала в то собрание. А это означало, что какому-то незнакомому старейшине, с которым придется столкнуться Джеймсу, Бичман отправит письмо-осуждение. А так как этот район расположен недалеко от Корпуса-Кристи в Техасе, то Аарону придется вылетать с небольшого аэропорта по направлению в Нью-Йорк, а затем пересесть в машину, чтобы успеть на работу. Бланш нашла нужный рейс за считанные часы.

Спустя два дня все, что возможно было впихнуть в маленький «Форд Эспайр», находилось уже там. Аарону дали отпуск, хотя это было всего лишь короткое сообщение. Джеймс попрощался с немногочисленной группой друзей, которые пришли проводить его на закате солнца. Нейл преподнёс Джеймсу длинное напутственное письмо. Объятия. Улыбки. «Приезжай в гости». «Мы приедем в Техас, чтобы увидеть тебя». Сентиментально. Волнительно. Очень эмоционально, но обрамлено поверхностными любезностями, чтобы дать надежду и радость, независимо от того, соответствуют они реалиям или нет.

Покидать красный кирпич и белые колонны не просто. Здесь прошли полтора года жизни. Он многого достиг… получил продвижение в Компьютерном отделе, повстречал людей со всего мира, влюбился и повредил колено. Он видел смены сезонов и их потрясающее влияние на окружающий ландшафт. Так много произошло в совсем крошечной комнатке с видом на въездные ворота. Влияние, которое имеет конкретное место на кого-то, с признанием как хорошего, так и плохого, в своем общем понимании называется домом… и А314 стал его домом.

Они уехали в среду вечером, и сразу же Джеймс почувствовал, как сильно и непроизвольно бьется сердце в его груди. Он так благодарен, что Аарон рядом с ним, но истина в том, что теперь им предстоит идти своими собственными путями. Эта поездка – всего лишь отчаянная попытка отложить неизбежное, и так не просто обернуться назад, чтобы разобраться во всех запутанных нюансах его любви к Аарону. Простое слово «любовь», перемешанное с перипетиями человеческого сердца и той непринужденностью, которую они оба демонстрируют, представляет собой мощную смесь, которую невозможно держать в себе.

Первой проблемой стал снежный ураган, поразивший Пенсильванию. Маленькая машина, даже с учетом ее веса, с трудом могла оставаться на дороге. Джеймс не мог ничего разглядеть перед собой, и машина была настолько перегружена, что рассмотреть что-то позади тоже не представлялось возможным. И с обеих сторон сплошная белая пелена. Единственный выход – ползти на скорости менее 10 км/час. Их несколько раз заносило на обочину. Наконец, они преодолевают полосу бурана и проезжают довольно значительное расстояние, прежде чем остановиться на ночлег.

Джеймс хотел физического прикосновения с Аароном, но между ними оказалась неловкая дистанция. И это вызывало смешанные чувства. Да, Аарон делает все правильно. Это могло стать их последним рандеву, и было бы гораздо мудрее использовать его, чтобы устранить в сердце определенные уровни во взаимоотношениях. Аарон прав. Необходима дистанция. В ту ночь они спали на двух отдельных кроватях.

Коллизия состоит в том, что они оба желали делать доброе для Организации Иеговы. Аарон настроен поступать так в Вефиле, а Джеймс переждет необходимое время, чтобы восстановить свой статус служебного помощника, и у них всё сложится хорошо. То, что произошло между ними, было весело и волнующе, утешительно и сексуально… но пришло время двигаться дальше.

Пришло время взрослеть.

Они проснулись в отличном настроении в прекрасный, ясный, солнечный день. Ребята позавтракали, сделали остановку в «Волмарте», чтобы купить в дорожную поездку «сатанинскую» музыку и что-нибудь перекусить, заправили автомобиль и двинулись дальше по шоссе 81 до Ноксвилла.

Вот и нет Вефиля. Нет Бичмана. Нет обсуждений будущих планов, прошлых ошибок и нынешних реалий. Это просто двое парней, двое улыбчивых друзей, колесящих по Соединенным Штатам, и их волосы разлетаются в разные стороны от дуновения ветра, летящего в открытые окна. Американа – временами это зрелище талантливо преподнесенной простоты. Останавливаешься ли ты у шутливо декорированного фруктового ларька в Вирджинии или на блошином рынке вдоль трассы в Теннесси, нет ничего, что не возбуждало бы двух искателей приключений в их поиске наслаждений по всей стране.

На вторую ночь Джеймс оставляет Аарона в покое, напоминая себе, что ему предстоит разорвать еще несколько звенящих струн сердца. Это очень нелегко. В конце концов, после просмотра телевизора, Аарон ложится спать рядом с Джеймсом. Они не касаются друг друга и не дарят объятий. Сейчас им это не нужно. Они не смогли бы это сделать, даже если бы захотели. Флюиды, которые исходят от того, кто находится в непосредственной близости – это отрада, превышающая любое разделение на «гей» или «натурал». Аарон – не любовник и это не развод. Аарон – человек, дарующий энергию, на которую Джеймс прекрасно реагирует. И очевидно, что Джеймс отдает энергию, на которую прекрасно реагирует Аарон. И в такой уютной атмосфере Аарон погружается в сон.

Романтическая сторона его сердца, кажется, подобна угасающей памяти о детстве, потерянном в торнадо. А в настоящем есть солнечный цветок, спящий в полумраке, хрупкий и тонко очерченный линиями, и все мысли подогнать это под какую-либо четкую классификацию терпят провал. Они были лучшими друзьями, и их близость не подпадала даже под определение «семья». Этот человек, спящий рядом с ним, - солнечный лучик, застывшей в его улыбке, радость, которую он приносит людям, она была очевидна даже в заботе о комнате… он не должен быть геем или натуралом… он просто должен быть. Его польза для мира превыше любых ярлыков, которые могут навесить на него общество или Организация. Это, вне сомнений, гораздо более существенно, нежели любые ярлыки, которые - и Джеймс чувствовал это - навесят на него.

Но отныне всё должно быть разделено на составляющие. Секс, экспериментирование и всю прочую гей-хрень нужно удалить и больше не упоминать о ней. Но к несчастью, когда кто-то удаляет секс, экспериментирование и прочую гей-хрень… по-прежнему остается невероятная любовь лучших друзей, и умиротворение, когда они спят рядом друг с другом. Аарон – это просто человек, у которого есть сердце. Джеймс – это просто человек, у которого есть сердце. Два человека, которым нет дела до воспаленной страсти или безнравственных мыслей. Может быть, они просто прекрасно сосуществовали вместе, даруя энергию этой планете.

На следующий день они преодолели последний участок шоссе под грохот музыки и настолько громкое пение, на которое они вообще были способны, словно отпугивая своим вокальным напором боль и реальность, с которыми им предстоит столкнуться.

Они много смеются, но вот уже на походе Хьюстон… К тому моменту, когда они завершили путь, проехав более трёх тысяч километров до техасского Рефухио, они уже утомлены сердцем, утомлены духом, утомлены любовью и готовы отпустить.

Они останавливаются у небольшого белого, одноэтажного, каркасного дома в закоулке, недалеко от дома его бабушки и дедушки. Его сердце трепещет от волнения. Мама и папа счастливы возвращению сына и обнимают его… и интересуются состоянием ноги. Бланш устраивает пиршество и они садятся за стол. После ужина она показывает Аарону фотографии маленького Джеймса. Стив рассказывает разные истории и демонстрирует фото Зала конгрессов в Розенберге. Предполагается, что Аарон будет спать в комнате Джеймса, а Джеймс на диване, что они и делают.

В воскресенье собрание в Синтоне. Джеймс входит в бежевое кирпичное здание с зелеными дверьми и встречается с местными братьями и сестрами. Родители хвалят его и очень гордятся достигнутыми им успехами. С тех пор, как Стив перешел в это собрание, он непрестанно говорит о том, как Джеймс изменил свою жизнь… добавляя при этом слово «вефилец». Безмятежность воскресной встречи несет облегчение и освобождение от забот. Аарон тоже чувствует это. Это чувство, которое они уже подзабыли, существует на этой стороне Организации. Это самая обыкновенная радость искренних братьев, у которых нет камня за пазухой. Спокойные улыбки и случайный громкий смех порождают подлинность мира. Динамика каждого в Зале Царства незамысловата, мягка и уютна. Такая реальность утешительна.

- Я не представляю, что ты здесь будешь делать? – смеется Аарон.

- Что? Это приятное место.

- Но ты же городской пацан.

- Так и есть. Но, возможно, это тихое и спокойное место – именно то, что мне нужно, чтобы забыть Вефиль.

Аарон очень переживает за Джеймса. Он видел, как весьма прилежный вариант Свидетеля превращался в сплошной комок нервов и заработал травму. Джеймс тоже переживает за Аарона. Будучи одиноким, загнанным в удушливый фермерский домик, Бичман может сотворить с ним все что угодно. У Аарона больше не будет Джеймса, который бы защитил его, утешил, заставил смеяться или забрал куда-нибудь на вечерок.

На следующее утро Бланш приготовила завтрак. Парни едят, не торопясь. Джеймс решает пораньше отвести Аарона в Корпус-Кристи, чтобы они смогли насладиться побережьем. Они почти не разговаривают. Больше не о чем говорить. Трудно вырваться на поверхность воды, не вызвав при этом катастрофических разрушений, поэтому они просто наслаждаются чувством присутствия друг друга, пока это возможно. Каждый пытается оставаться сильным ради другого.

Корпус-Кристи, штат Техас
Корпус-Кристи, штат Техас

В аэропорту они обнимаются. Чтобы отпустить, требуется время. Небольшой самолет находится на взлетной полосе и Аарону нужно выйти наружу, пройти через ворота и подняться по миниатюрному трапу. По периметру расположена скованная цепью ограда, чтобы люди, не имеющие билетов, не смогли проникнуть в лётную зону.

Джеймс хватается за ограждение и смотрит вперед. Аарон поворачивается к нему, заметно волнуясь. Из-за океанского ветерка его темные волосы развеваются по лицу, а белая рубашка ударяет по его телу. Он произносит одними устами: «Не переживай, я тебе позвоню». Джеймс улыбается и кивает: «Хорошо».

Он не в состоянии отпустить ограждение. Трап самолета убирается и закрывается дверь. Самолет-такси. И вот он взлетает. Он ждет до тех пор, пока самолет не исчезает в небе, и упирается головой в ограду, глядя на темный асфальт.

Он ушёл.

Вернувшись в родительский дом, он не может остановить абсолютно бесконтрольный поток слез на своем лице. И дело не в том, что у него не осталось эмоций, но он слышит напряженный звук, вызывающий оцепенение мыслей, а слезы в его глазах, похоже, текут сами по себе.

Джеймс открывает шкаф и вытаскивает оттуда зашнурованную пару ботинок Аарона «Док Мартинс», - единственная пара «Док Мартинс» из всего вефильского имущества, помимо его собственной. С запиской внутри: «Я думаю, тебе должно понравиться это».

В доме пусто.

Джеймс больше не может сдерживать себя. И он заплакал.

Он плачет в голос. Он кричит, пока его легкие не чувствуют боли. Он зарывается лицом в вязаные подушки и кричит от безысходности. Боль… она была гораздо сильнее, чем он предполагал. Не должно быть так больно.

Никогда не было так больно.

Он лежал… часами… не в состоянии двигаться, держа ботинки рядом с собой. И плакал.

Он не плакал о любовнике. Он не плакал о партнере. Он плакал о своем друге… своем лучшем друге. Он плакал о человеке, который пришел в его мир и раскрасил огнями, подобно костру. Он оплакивал гнев и эгоизм. Он оплакивал потерю и одиночество. Он оплакивал разлуку и всю долбанную ситуацию, в которую они оказались загнаны. Вся скопившаяся до этого момента душевная боль вдруг обрушилась всей своей массой, разлетаясь на тысячи разбитых сердец.

И Джеймс закричал.

Глава. 27. УРАГАН ИЗ ДЕРЬМА

- Ты должен увидеть его комнату. Она выглядит точно так же как и твоя.

- Я знаю. Я видел ее перед своим отъездом.

- Но в нем больше нет жизни. И я не знаю, что можно предпринять. Я бы не стал звонить тебе из такой дали, если бы это не было так важно.

- Спасибо, что позвонил мне, Нейл. Я это очень ценю. Я подумаю, что можно сделать.

- О, Джеймс. Ты не представляешь, как сильно я скучаю по тебе.

- Я тоже по тебе скучаю. Сейчас мне неудобно говорить, я еду по Хьюстону.

- Окей, поговорим позже. Напиши мне!

- Обязательно!

Прошло около недели, прежде чем Джеймс, наконец-то, смог получить назначение на МРТ-сканирование. В больнице Джона Сили в Галвестоне. Поскольку она является медицинским филиалом техасского Университета, то услуги и лечение предоставляются исключительно за наличку. Потребовалось несколько попыток, так как Джеймс не мог держать ногу прямо, без судорог, но все были очень терпеливы с ним и, в конце концов, удалось получить вполне внятный скан. Через несколько недель ему предстояло прийти за результатами.

Госпиталь Джона Сили в Галвестноне
Госпиталь Джона Сили в Галвестноне

Его родители помогли ему заполучить мобильный телефон, и на обратном пути ему позвонил отец, который попросил его сразу же вернуться домой, а это значило, что нет времени отвлекаться на Хьюстон. Чуть позже раздался звонок прямиком из Вефиля, от Нейла, в подробностях описавшего степень депрессии Аарона.

Его друг страдает. Это не остается незамеченным другими. Он знал, что это случится. И что он мог сделать? Ничего.

Всё, что ты мог сделать, так это оставить его трахаться наедине с собой.

Проезжая Эль Кампо, он делает звонок в комнату Аарона. Ответа нет.

Проклятье, Аарон.

Джеймс продолжает свой путь в Рефухио в полнейшей тишине, не оставляя попыток поддержать своего одинокого друга в Уоллкилле и придать ему сил. Его собственное будущее в Организации – это последнее, что могло прийти на ум.

По приезду домой, отец ждет его за небольшим деревянным обеденным столом, установленном с самом углу кухни.

- Привет, сын. Как прошло МРТ?

- Всё очень хорошо. Через пару недель результаты будут готовы.

- Значит, тебе придется возвращаться за ними?

- Да. А где мама?

- Я отправил их вместе с бабушкой в Корпус-Кристи. Присаживайся.

Он сразу же понимает - что-то не так. Его отец не сердится и не выглядит огорченным. Он, кажется, пребывает в шоке. Как человек, чьё эмоциональное состояние за последние месяцы не поддавалось логике, Джеймс ощущал определенную долю комфорта в общении с отцом.

- Пап, что случилось?

- Сын. (Долгая пауза). Что произошло в Нью-Йорке?

- Это довольно расплывчатый вопрос. О чем конкретно речь?

- В общем…  - Стив присаживается удобнее, положив руки на стол. – Перед отъездом ты являлся служебным помощником и общим пионером. В Нью-Йорке ты тоже являлся служебным помощником, и когда ты вернулся, мы рассчитывали, что продолжишь служение в качестве служебного помощника. Никто не ожидал, что ты сразу же станешь общим пионером… главным образом, из-за твоего колена, и, к тому же, большая часть времени приходилась на работу в Зале конгрессов в Розенберге… и мы ожидали, что ты посодействуешь в этом.

- Окей, спасибо за теплые слова.

- Но, сын, наш совет старейшин получил письмо от брата Бичмана, в котором… это больше похоже на последовательное перечисление всех твоих недостатков как личности.

«Недостатки личности» Джеймс вполне мог пережить. В реальности это означало конфликт личностей. Он не воспринимал это как актуальную проблему, ведь два человека должны общаться, чтобы избежать конфликта. И все-таки дело пахло керосином.

- И что он написал?

- Я не могу рассказать тебе подробности, поскольку это конфиденциально, но… он не рекомендует давать тебе служебного помощника… вообще. Он считает, что о пионерском служении не может идти и речи. И он рекомендовал рассмотреть вопрос о твоем лишении общения.

Джеймс уставился на своего отца, который внешне выглядел спокойно, но внутри его раздирали противоречия. Ему казалось, что он движется по тоннелю, погружаясь все в большую тьму.

- Что за херня?

- Следи за своим языком, сын. Я понимаю, что всё это немного странно… и весь местный совет старейшин пытается разобраться в этом.

- Это личное письмо?

- Нет, это письмо, отправленное в собрание и подписанное всем советом старейшин.

Джеймс словно ощущает удар под дых… «подписанное всем советом старейшин». Местные старейшины были такими милыми и любезными. Его единственная связь с ними – это встречи собрания. Как можно было принимать решение, не зная о нем практически ничего.

- Я без понятия.

- Нет совершенно никаких мыслей?

- Нет. Когда во время отъезда я попрощался с братом Бичманом, я спросил, есть ли что-то, требующее истолкования, и он сказал, что не знает таких вещей.

- Он не знал?

- Я сказал, что тоже не знаю, и мне было сказано, что обсуждать больше нечего. Еще он сказал, что пошлет письмо. Вот и всё.

- То есть, ты хочешь сказать, что твое поведение не обсуждалось?

- Какое поведение? Всё, что я делал в Вефиле, так это ел, спал, работал… ходил на собрания и ошивался с Аароном и парнями. И это всё.

- Я понимаю.

- Пап, будь откровенен со мной. В чем я обвиняюсь?

- Это должно остаться между нами. Там целый список… - Стив выдержал паузу и стал говорить медленнее. – Его список включает в себя попытку поколебать молодых братьев в собрании, попытку подорвать авторитет старейшин, вызвать разделения в собрании, создать группировку, неуважение к устройству старейшин, пропуски встреч, ты бездельничал, вместо того, чтобы находиться в полевом служении, не повиновался указаниям старейшин…

- Стоп.

Объём потрясения измерялся исключительно уровнем недоверия, и сейчас оба они были слишком далеки друг от друга. Ему приходится перебивать всякий раз, чтобы как-то усвоить услышанное.

- Я… Постой. (Пауза). Папа…

- Сын, это только начало. Письмо содержит 12 страниц текста.

- Двенадцать страниц?

- Такие письма с рекомендациями передаются старейшинами одного собрания старейшинам другого. Они конфиденциальны и обычно коротки… максимум полстраницы. «Мы, совет старейшин, рекомендуем такого-то продолжить служение в прежнем качестве и желаем ему самого наилучшего». И всё. Или, в каких-то случаях, «не рекомендуем». Но, как бы то ни было, это всегда очень короткое письмо. Не 12 страниц.

- Я не…

- В этом маленьком собрании в Синтоне восемь старейшин, и никто из нас никогда не видел и не слышал о подобном письме. И мы не знаем, как дальше быть.

- Я не знал об этом.

- Мы оправим письмо обратно, потому что здесь явно какая-то несправедливость. Он лично рекомендует выгнать тебя из организации и лишить общения… за проступки, о которых ты даже не имеешь никакого представления.

Джеймс обхватывает голову руками и вздыхает.

- Мне очень жаль, папа.

Стив встает и нежно обнимает Джеймса.

- Не переживай, сынок, мы всё выясним.

Джеймсу никак не уснуть. Всё это должно иметь какой-то смысл, но его здесь просто нет. Зачем кому-то потребовалось всё это заварить? В его сознании пробегает масса вопросов. Весь совет старейшин подписал письмо. Это не укладывается в голове. Его уровень разочарования намного превышает ту радость, которую он испытывал за время пребывания в Вефиле. Он не знает, как с этим бороться. Он не приспособлен играть в подобные политические игрища, основанные на лжи. Он не плачет. Он не горюет. Ведь в этом нет абсолютно ничего, имеющего хоть какой-то смысл.

Аарон ответил на телефонный звонок, когда Джеймс двигался по направлению к Корпусу-Кристи. В волнении от нахлынувших чувств, он останавливает машину на обочине и выходит из нее, опираясь на заднее крыло. Вокруг широкое открытое пространство равнинных полей вспаханной земли, простирающихся до горизонта.

Он так счастлив, наконец-то, иметь возможность услышать Аарона. Он рассказывает о письме, полученном старейшинами.

- Подрыв авторитета старейшин…

- Наверно, у старейшин был какой-то грандиозный план, который ты сорвал?

- Полагаю, что так. Отсутствие на встречах и безделье во время полевого служения?

- Ну, ладно… это что-то типа правды.

(Смеется). Ладно. Я дал им этот козырь. Но как можно было совершить так много преступлений, если я не был ни на одном собрании?

Аарон засмеялся. Джеймс мог сказать, что в его голосе было нечто странное. Звук в телефоне казался тяжелым и приземистым, а в ушах постоянно раздавались какие-то щелчки.

- Как у тебя обстоят дела?

- Полное безумие. Без тебя здесь всё иначе.

Он начинает хлюпать носом. Прямо в трубку. Кажется, что грудь Джеймса готова разорваться на части, и он чувствует, как силы покидают его. Он никогда не видел, чтобы Аарон рыдал в течение всего времени, как они узнали друг друга.

- Здесь… так одиноко. И все такие… безмозглые.

Джеймс соскальзывает в траву рядом с колесом машины и в замешательстве вглядывается в пропаханные ряды голой земли, ведущие к одиноко стоящему обнаженному дереву вдали.

- Аарон, я понимаю. Но, может быть, это не так плохо… дать нам время сосредоточиться и всё обдумать?

- Здесь все – просто безмозглые роботы, делающие всё, что им скажут. Никто не думает своей башкой. Ты не можешь сказать, что здесь «не так плохо».

Чувство вины и беспомощность.

- Аарон, я даже не знаю, что тебе ответить.

- И эти встречи, на которые они таскают меня.

- Встречи?

- Джеймс, они таскают меня на встречи старейшин… у меня их было уже три… и все о тебе.

- Постой. Обо мне?

- Эти люди одержимы тобой. Они не остановятся. (Пауза). Я думаю… я думаю рассказать им всё.

- Рассказать им что?

Аарон заливается слезами на другом конце провода. Джеймс вытягивает ноги в траву и прислоняется головой к машине. Он знает ответ на этот вопрос.

- Рассказать им о нас.

Он чувствует приступ паники. Ему абсолютно наплевать, что случится с ним самим, но Аарону не может быть причинен вред, его свет должен и дальше ярко сиять. Любой ценой.

- Аарон, нет! Почему ты думаешь так поступить?

- Джеймс, тебя нет здесь. Когда ты так далеко, это не одно и то же. У меня не получится быть сильным. Эй, они таскают меня с одной встречи на другую, и я думаю, что просто сломаюсь.

Он поднимается из травы и бредет через мелкую канаву по направлению к полю. Он пытается говорить громко, сдерживая при этом желание закричать.

- Аарон, нет! Не смей так поступать. Я предпочел бы скорее, чтобы умерли мои родители, нежели чтобы ты прошел сквозь ад лишением общения в Вефиле.

- Мне жаль, Джеймс, из-за всего этого, моя совесть начинает беспокоить меня… и… я…

- Аарон! Остановись! Пожалуйста. Ты слушаешь меня?

- Да.

- Если ты собираешься признаться и твоя совесть в самом деле тревожит тебя, я это понимаю, в этом нет проблемы. Но не позволяй за счет этого стать марионеткой у Бичмана. У меня есть предложение. Ты меня слышишь?

- Да.

- Отправляйся домой. Оставь им письмо и езжай домой. Признайся старейшинам твоего родного собрания. Они любят тебя, они будут с тобой работать, и у них нет тайных мотивов. О тебе позаботятся, и ты сможешь восстановиться духовно. Но не признавайся в Вефиле. Что ты по этому поводу думаешь?

- Да… ты прав.

- Что бы ты ни сделал, не позволяй Бичману использовать это. Пожалуйста, просто поезжай домой.

- Хорошо. Я попробую.

- Аарон…

- Да?

- Я люблю тебя.

- Я тоже тебя люблю. Мне пора идти.

- Мне тоже. Пока.

Он подошел к машине и тяжело опустился в траву рядом с задней дверью автомобиля. Он положил руки на колени и опустил голову, прислушиваясь к ветерку, гуляющему по просторам Техаса. Он чувствовал, как в него закрадывается паранойя. Записывался ли телефонный разговор? Не был ли он заранее организован? Это не имело значения, потому что ему на всё это было наплевать. Он не думал о себе. Он был «плохим христианином» так долго, что ему настала крышка в любом случае. Проблема в беспрецедентной импульсивности Аарона с его стремлением привести все к органичному порядку, будучи атакованным. И его атакуют… из-за МЕНЯ.

Это нужно остановить.

На следующий день Джеймс делает еще один звонок в Нью-Йорк по стационарному телефону, сидя за кухонным столом. Он просит соединить с кабинетом Бичмана, стараясь сохранить спокойствие и хладнокровие, насколько это вообще возможно. 

- Я не понимаю, почему ты или какой-то другой старейшина ни о чем меня не предупредили.

- Джеймс, это письмо является конфиденциальным, между нашим советом старейшин и твоим.

- Но мой совет старейшин в замешательстве. Когда они приходят ко мне с вопросами… я не в состоянии на них ответить, потому что мне неизвестно о чем они говорят. Откуда у меня нашлось столько времени, чтобы отводить с пути истинного детей собрания или создавать в собрании группировки?

- Джеймс, ты прекрасно знаешь, о чем речь и хорошо, что мы обсуждали это.

- Нет, такого не было. Пожалуйста, освежи мою память.

- Я не собираюсь играть с тобой в эти игры. Поэтому, если ты выбираешь путь отрицания, это твой выбор.

- Я не могу отрицать то, о чем ты мне никогда не говорил.

- Мы отказались от намеков и предположений.

- Опять же, напомни мне, пожалуйста, когда?

- Мне жаль слышать, что за время пребывания в Вефиле ты растерял всю память, но предложенные нами дисциплинарные меры останутся в силе.

- Быть лишенным общения за то, что не уловил намеков и предположений?

- Послушай, это не твоя забота, но наш совет старейшин находился в процессе обсуждения, когда тебя попросили уехать.

- Это было моё собственное решение уехать.

- Как бы то ни было, Джеймс, но любое дальнейшее обсуждение может проводиться только в присутствии твоего совета старейшин.

- Если у тебя возникли со мной проблемы, разве ты не должен следовать словам из Матфея 18 и сначала поговорить со мной? Я всё ещё жду этого.

- До свидания, Джеймс.

- Так да или нет?

Брат Бичман повесил трубку.

Трахнутый ублюдок! Джеймс с грохотом повесил трубку. Одно дело, что двенадцать страниц проступков Свидетеля Иеговы вытащили из ниоткуда, и совсем другое состоит в том, что он только что усугубил ситуацию для Аарона, и нужно отнестись к этому предельно серьезно. Нет никакой возможности постигнуть тот уровень морального истощения, который испытывает Аарон, и от этого Джеймсу становится трудно дышать. Не существует более жестокого разочарования, после которого остаётся лишь оставить прежнюю жизнь позади. Он больше не в состоянии чувствовать себя брошенным той самой Организацией, которой посвятился в десятилетнем возрасте.

На протяжении многих лет он совершил массу проступков и слушал много нечестивой музыки. Есть масса изъянов, за которые его можно было подвесить на веревке или истолочь в порошок, но ни один из них не был настолько дьявольским, чтобы сбивать людей с толку, устраивая заговор против Организации и пытаясь создать локальные боевые отряды… это о чем? Он слишком уважал людей, чтобы разрушать то, что делает их счастливыми, а многих людей в Организации Истина делает счастливыми. Это не заслуживало разрушения… и глубокое уважение к другим людям исходило именно от Аарона.

У него нет шанса заявить о том, чего он хотел от Бичмана: Если я признаю всё это, ты оставишь Аарона в покое? Джеймс смотрит на телефон и задается вопросом, стоит ли ему перезвонить. Он уже сожалеет о том, как прошел разговор. Но если перезвонить – станет ли от этого лучше или хуже?

Нет, они не собираются оставлять Аарона в покое. Эти два момента никак не связаны друг с другом. Во всех намерениях и целях Джеймс должен быть лишен общения и немедленно изгнан из организации, и только вследствие замешательства местных старейшин этого еще не произошло. Тем не менее, Джеймс, как Свидетель Иеговы, не в курсе происходящего в Нью-Йорке, и его дело будет рассматриваться в Техасе. Бичман желал для Аарона совсем другого изгнания.

Стив находился за дверью. Он оставил Джеймса, чтобы дать ему возможность поговорить наедине.

- Джеймс, что ты выяснил?

- Ничего. Он мне ничего не сказал и не привел никаких доказательств. Это лишено всякого смысла.

- Я знаю, что это нелегко. Мы тоже пытаемся найти в этом хоть какой-то смысл.

- Он сказал, что это то, о чем мне уже известно, но он никогда не разговаривал со мной о чем-то подобном, поэтому я… - Джеймс был весь в слезах. – Поэтому я в полном замешательстве.

- Прости, сынок, - и Стив обхватывает Джеймса руками.

Так хочется выругаться матом.

Бывают такие моменты, когда психическая перегрузка выстреливает в воздух, словно эластичная лента, и достигнув высоты, происходит приостановка, зависание реальности. У Джеймса нет никаких возможностей, чтобы помочь своему другу, его любви и его сердцу. Он бессилен против страданий, которые он переживал. Мало того, что он не мог защитить Аарона, он являлся единственной причиной, по которой Аарона избивают до слез. На что еще они готовы обречь его? Кто сидит там и принимает сознательные решения в отношении того, что этому слабому и одинокому человеку, только что потерявшему своего лучшего друга и застрявшему в брошенном на отшибе фермерском домике, нужно добавить к его мучениям еще больше пыток? Что за монстр взирает на человеческое существо и приговаривает, что психологические травмы - это так разумно… по любой причине?

Пока он рос в Истине, его всегда учили, что «всё откроется в свое время». То, что делали Джеймс и Аарон, Организацией было сочтено предосудительным… «противоестественным» грехом. Но это было не так, и положительная энергия, которую они посылали во Вселенную, оказалась захватывающей и умиротворяющей. И этому необходимо было «открыться», и «в свое время» было открыто.

Как и в отношении его растлителя, который находился в организации еще целый десяток лет, прежде чем кто-то разоблачил его, потому что Джеймс, во время дорожной поездки в Оклахому, случайно проговорился, и информация дошла до старейшин.

Вероятно, Аарону нужно признаться… прекрасно. Но истина в том, что это должно идти изнутри, да, свободным волеизъявлением, но никак не путем унижений и порки человека с целью выбить из него признания.

Он не в состоянии есть и не в состоянии спасть. Он просто хочет попасть в свою машину, похитить в нее Аарона и отвезти его обратно в Орегон. Джеймс идеально осведомлен о своих сексуальных наклонностях. Уже доказано, что он любит мужчин. Он способен иметь активные взаимоотношения с ними и может найти счастье в парном дуэте. Ошибки быть не может. Джеймс гей.

Аарон – нет. Это одухотворенный ветерок, постигший изысканные пространства между реальным и воображаемым. Это человек с сердцем и любовью, не ведающей границ и не подвластной ярлыкам. Он сам себе ярлык. Как удивительная душа, он ни в коей мере не заслуживает того, что творят с ним, и отсутствие информации убивает Джеймса. Его сердце разрывается от боли за то, приходится претерпевать Аарону, и его рассудок, его глупый досаждающий рассудок, не перестает напоминать ему, насколько он виноват.

Несколько дней спустя Джеймс ехал в сторону Корпуса в поисках работы, ведь жизнь продолжается. В этот момент на мобильник поступил звонок.

Это был Аарон и он рыдал:

- Я рассказал им.

В ушах раздается пронзительный звон.

- Что?

- Прости, Джеймс, но я больше не мог сдерживать это.

Джеймс орет в полнейшей панике, при этом не издавая ни звука. Быть лишенным общения в Вефиле – это чудовищное зверство.

- Я думал, ты отправишься домой, чтобы позаботиться об этом.

- Слишком поздно. Через час со мной проведут заседание судебного комитета.

- Аарон, я не соглашусь с этим. – У Джеймса начинается полноценная истерика. – Нет! Нет! И нет!

- Не ори на меня. У меня не было выбора!

- Я не хочу орать, но остановись. Ты выше всего этого.

Голос Аарона перешивается со слезами.

- Нет, я не такой. Я сволочь и педик.

Он уничтожен. Ни информация, ни секс и ни грязные подробности… ни секреты, витающие в комнате А314 и вокруг нее… сам человек был уничтожен. Его существо, дух и разум – всё, что делало Аарона Аароном, было разбито вдребезги, и Джеймс мог слышать, как осколки осыпались прямо по телефонной линии. Было впечатление, что на том конце провода раздается нытье умирающего агнца.

- Ты никогда не говорил так, мать твою… Это неправда, и ты это знаешь. Ты гораздо выше всего этого. Не отдавай это Бичману… Просто езжай домой и будь со своей семьей. Или приезжай сюда, если хочешь.

Аарон смягчился:

- Там было классно.

- Здесь есть музыканты, с которыми ты можешь потусоваться. Я имею в виду, что даже если на тебя наложат дисциплинарные взыскания, то, по крайней мере, ты будешь среди людей, которые тебя любят.

- Я… Я больше не могу говорить. Мне надо идти.

- Аарон, пожалуйста, что, к чертям собачьим, происходит?

- Прости, Джеймс, у меня встреча, и мой папа прилетает сегодня вечером. Завтра я уеду. И никогда больше мне не звони.

- Аарон, нет! Ты не это имел в виду.

(Со злостью): Я никогда не смогу с тобой общаться.

- Аарон, пожалуйста…

- Джеймс, никогда больше не говори мне ничего. Никогда.

- Аарон, я прошу прощения за всё. (Пауза). Я люблю тебя.

(Мягче): Я… Я… Я знаю. Прощай.

Аарон вешает трубку.

Это всё его вина. Аарон, как невинный наблюдатель, просто наслаждающийся жизнью, был разрушен как сущность.

Разрушение. Из-за меня.

Мост Харбор в Корпус-Кристи, Техас
Мост Харбор в Корпус-Кристи, Техас

Приближаясь к мосту Харбор, Джеймс швыряет телефон о приборную панель и тот отскакивает на коврик пассажирского сиденья. Он колотит руль и его лицо налилось краской от вины и гнева. Его легкие словно наполнились тягучей жидкостью и он не может дышать. Когда он добирается рукой до мобильного телефона, он почти врезается в грузовой автофургон.

Что? Могу я могу погибнуть в несчастном случае? Так нахрен, что? Я уже разрушил самое важное в своей жизни. Я заслуживаю того, чтобы, мать его, умереть.

Маленький «Форд» уже начинает вилять в сторону, когда въезжает под арочный пролёт моста. Грузовой автофургон приближается.

Совсем близко.

Он закрывает глаза.

Удар. Визг тормозов и хруст метала. Он чувствует, что машина начала вращаться.

И кромешная тьма.

Глава 28. ДАВАЙ ПОГОВОРИМ

- Джеймс, я Бет. Мне хотелось бы с тобой немного поговорить. Надеюсь, мы сможем прояснить, что случилось, - она говорит, сложив руки перед собой, с милой, отсутствующей улыбкой.

Он уже не мог выносить этой женщины. Он бы охотнее поговорил с «Клубничным Пирогом» из медицинской комнаты Вефиля, чем с этой передозированной Мэри Саншайн.

- Хорошо. Так что случилось?

- Я лицензированный терапевт, который работает со Свидетелями Иеговы, такими, как ты.

То есть, она имеет в виду молодых, тайных Свидетелей-гомосексуалистов, которые переехали в Нью-Йорк, трахали своего соседа по комнате, испытали любовь и получили пинком под зад из Вефиля? Она вряд ли была готова справиться хотя бы с одной из этих проблем, не говоря уже об их комбинации. А, может, она хотела поговорить о его времяпровождении в Хьюстоне? Окей.

- Но прежде, чем мы начнем, мне нужно, чтобы ты сначала подписал вот это.

Они сидят в маленьком офисе, расположенном в её доме в Рокпорте, неплохо декорированном… в убаюкивающем стиле, нет ничего слишком кричащего или неистового, что могло бы возбудить пошатнувшийся разум или заставить демонов выскочить прямо изо рта. Она скользнула листком бумаги через расписной деревянный журнальный столик.

Да. Побольше бумажной волокиты. Как будто он уже не тонул в ней, будучи в больнице.

- Что это? Соглашение о конфиденциальности?

- Да, типа того. Это мое соглашение о конфиденциальности. В нем сказано, что всё, о чем ты говоришь, останется между тобой и мной, за исключением случаев, когда ты доносишь информацию, которую, по моему мнению, необходимо знать старейшинам твоего собрания. Тогда я им скажу.

Он вполне уверен, что это незаконно и лишено всякого смысла с точки зрения термина «конфиденциальность», за что она вполне может лишиться своей лицензии. Это раздражает его. Он даже не уверен, почему… но спрашивает:

- Что? Ты это серьезно?

- Конечно. Я связана законом Иеговы, который выше законов правительств. По закону Иеговы старейшины должны быть в курсе. Поэтому, если ты что-то сообщаешь или в чем-то признаешься, что, по моему мнению, они должны знать, то сообщить необходимо. Это для твоей же собственной защиты.

Человек, покинувший разбитый автомобиль, очень отличался от человека, который входил в него. Теперь он покорный, безмолвный и пустой. В нем не осталось никаких эмоций, поэтому эмоции не выводятся на экран.

Все говорили ему одно и то же, и казалось, что каждый оказался замурованным в плодном пузыре, издавая бесконечные пронзительные звуки. Он не мог слышать их отчетливо, и масса людей сталкивалась и сдавливала друг друга, вызывая приступы удушья. Его дзэн-подобное состояние – это способ пережить настоящее, подготовиться к тому, что предстоит, и справиться с разочарованием неудачи. Он говорит всем, что ничего не помнит об аварии. Он заявляет о своем неведении и амнезии.

Он помнит, как открыл глаза и увидел кровь… немного, но достаточно, чтобы испугаться. Он столкнулся со встречным движением. Его голова раскалывалась надвое, пульсируя, как будто в нее ударял гигантский колокол. Он старался не потерять сознание.

Кто-то открывает дверь. Женщина. Она трясет его за плечи, чтобы не дать отключиться. Сэр, оставайся со мной. Он не в силах сосредоточиться; кажется, его глаза непроизвольно вибрируют из стороны в сторону. Он вглядывается в бетонный барьер.

И вновь закрывает глаза. Сквозь бездонную темноту бушующего над мостом морского ветра, до него доносятся приглушенные слова:

- С того места, где я ехал, это выглядело так, будто у него лопнула шина.

Да. Моя шина лопнула. Пусть будет так.

И вдруг все угасло, пока он не очнулся в реанимации Госпиталя Спона. Ему дают подписать документ, хотя он понятия не имеет, что собственно подписывает. Кажется, он вновь засыпает. В полузабытье он может слышать шаги брата Бичмана, весело прогуливающегося с документами и папками в руке, с ехидной ухмылкой, означающей ликование. Джеймс знал, что Аарон вынес столько боев, сколько смог. Но, к сожалению, у Аарона отсутствует тактический опыт для этого, и, самое главное… это была не его драка. И, в конце концов, Бичман получил всё, чего пожелал.

С его отлучением прекратятся любые обсуждения. Имя Аарона будет объявлено во всех трех местах Вефиля – в Бруклине, Паттерсоне и на Ферме. Его тут же конвоируют на выход за территорию. Семья запретила бы ему любую связь с Джеймсом, возложив на него всю вину и оклеветав его. А самому Аарону осталось бы возрастать в гневе и ожесточении. Так протекает этот процесс. Так протекает каждый процесс. Аарон был потерян. Джеймс должен научиться справляться с этим… и он мог. С чем он не мог справиться, так это с чувством вины.

И Джемсу предпочтительней умереть, нежели думать о том, что пришлось пережить Аарону.

- Твоя мать привезла несколько фотографий того времени, когда ты был в Нью-Йорке. Итак, кто эти люди?

- Это парни, с которыми я тусовался. Эта фотография сделана в Олбани.

- И кто это?

- Это Аарон.

- Ты хочешь рассказать об Аароне?

Она упомянула его лучшего друга, который открыл ему новые грани любви и понимания, научил быть нежным к людям, и заплатил за это унижением, пройдя через очернительство и пытки. И всё из-за Джеймса. Нет. Тут не о чем говорить.

В то время, как его родители считали важным, чтобы Джеймс испытал радость Свидетеля Иеговы от совсем не конфиденциальной «конфиденциальной» терапии, он знал, что за кулисами сцены строчатся и отсылаются письма, раздаются телефонные звонки и составляются резолюции. Он знал, что последний элемент из пазла Бичмана был помещен на свое место. И он добился этого, не брезгуя никакими средствами.

Его отцу удалось отремонтировать машину. Она была очень сильно искорежена, но не убита в хлам. Каркас почти не пострадал, но пришлось устанавливать новое крыло, потрудиться над капотом и дверью, и прочими деталями, после чего автомобилем снова можно управлять. Но Джеймс больше не ездит. Он боится водить, он не доверяет сам себе. Он зол и расстроен, и желает довести дело до конца. Кажется, он ненавидит этот автомобиль, потому что он напоминает ему об Аароне.

В конечном итоге, есть у тебя черепно-мозговая травма или нет, находится ли твое эмоциональное состояние на должном уровне или нет, тебе все равно придется предстать перед судебным комитетом. На этот раз обладающим, хотя и уточненной, но куда более опасной информацией.

Однажды, после вечернего собрания во вторник, совет старейшин остался в небольшом Зале Царства в Синтоне, чтобы обсудить дело молодого брата Переса.

Джеймс входит в библиотеку и сталкивается с сидящими по кругу восемью братьями, один из которых, справа за спиной, его отец. Они спросили, не против ли он, чтобы отец остался, и он согласился. Джеймс почему-то испытывает нервозность. Впрочем, его нервы настолько очерствели, что шокировать его чем-то уже невозможно. Наихудшее преступление человечества – это вовсе не гей-секс, и в своем сердце Джеймс в этом уже не сомневался. Ему всё ещё трудно дышать, медицинский кислород не в состоянии обеспечить достаточное питание мозга вследствие возникшей клаустрофобии из-за замкнувшегося перед ним полукруга сидящих. Он беспокоится о возникающих признаках физического бессилия в удушающей комнате, наполненной глазами, а вопросы могут натолкнуться  на бессилие умственное.

Зал Царства в Синтоне, штат Техас
Зал Царства в Синтоне, штат Техас

- Джеймс, в сопроводительном письме из твоего собрания мы получили тонну дополнительных обвинений к уже существующим из первого письма. Всё это очень серьезно, и мы хотим пройтись по ним одно за другим.

- Я готов.

- Джеймс, ты угрожал, что можешь убить своих родителей.

Это его потрясло. Подобного он никак не ожидал.

- Что?

- Так ты угрожал убить своих родителей, или нет?

- Я не понимаю, откуда взялся этот вопрос?

- Ну, от Аарона мы знаем, что в разговоре ты угрожал убить своих родителей, умертвить их.

Кинжал, гарпун, копье и меч – всё вылетело из дальней части комнаты и ударило его прямо в грудь, одно за другим, пока на коже не осталось сплошного месива. Он понимает, что все его слова и разговоры будут искажены и извращены, чтобы соответствовать текущей повестке дня, вопреки всем реалиям. Это позорный маневр со стороны Бичмана, с которым бесполезно бороться.

- Я не припоминаю подобного разговора.

- Ладно, ты можешь этого не помнить, но мы должны знать, стоит ли нам беспокоиться о благополучии твоих родителей.

- Нет, я не собираюсь убивать своих родителей.

- Ты занимался в Вефиле оккультизмом или колдовством?

Он не был готов к подобному уровню безумного бреда.

- Простите? Не мог бы ты повторить это еще раз.

- Практика оккультизма. Чествование Сатаны. Использование ладана и свечей часто связано с этим. Аарон сказал, что вы оба сжигали ладан и свечи, и совершали другие действия, чтобы вовлечься в практику оккультизма.

У него больше не было сердца, готового разорваться, и больше не было крови, готового покинуть тело. В этот момент, с учетом мировосприятия на да́ли и перспективы, всё это казалось ужасающим абсурдом.

- Я даже не знаю, как реагировать на это.

- Джеймс, это серьезный вопрос, с которым ты столкнулся.

- Тогда задавайте серьезные вопросы.

- Это серьезные вопросы, потому что очень серьезные обвинения. Если ты отвергаешь их, пусть будет так. Но мы должны продолжить.

И они продолжили, один за другим. Он создавал фракции в собрании, которые едва посещал. Он сбивал с истинного пути детей в собрании, которых он не знал даже по имени. Джеймс соблазнил Аарона, напоил его и использовал над ним свою власть, манипулируя им и угрожая расправой над жизнью членов его и своей семьи. Его обвинили в попытках соблазнить других членов семьи Вефиль и собрания. Конкретные имена тех, кто являлся этими братьями, а также их показания отсутствовали.

Если кто-либо из братьев и сестер когда-либо присутствовал на судебном комитете из-за какого-то греха, связанного с сексом, то они могут подтвердить то количество интимных подробностей, которые старейшины желают знать о сексе, и это очень влияет на психику. Джеймс сидит с семью гетеросексуальными старейшинами и отцом, и вопросы летят со скоростью минометного огня.

- По поводу орального секса Аарон сообщил, что «это было так часто, что он не в состоянии сделать подсчет». Это выполнял ртом ты ему или он тебе?

- Как часто происходил анальный секс?

- Ты сам вводил в него половой член или был одним из участников?

- Ты эякулировал каждый раз, когда занимался сексуальной деятельностью?

- Ты когда-нибудь эякулировал внутрь прямой кишки Аарона?

- Ты когда-нибудь занимался сексом с Аароном, когда он находился без сознания?

Последний вопрос бьет словно гонг, настолько мощно, что в крохотной комнатке физически ощущается вытеснение воздуха из-за вопиющего неуважения и извращения любого намерения, что заставляет его губы содрогаться от каждого предложения. Появилась слеза, но он не стал вытирать ее. Он дал ей упасть. Это было неправильно во всех отношениях и во всех пониманиях.

И это продолжалось. И продолжалось, вызывая тошноту.

- Я не признаю ничего из этого… вообще. Это нелепо.

Джеймс не знал, что трахнутый на всю башку Бичман сотворил с Аароном, но что бы он не сотворил… свет, который он так любил, померк, и ответная негативная реакция, с яростью прокатившаяся из Нью-Йорка в Техас, была опустошительной. Какие бы технологии и методы не были применены при допросе, у Аарона не оставалось шанса, кроме как признать все, что угодно. Это дико и нелогично… но главное, это отвратительно в своей злонамеренности. Они восприняли всё, что он испытывал в своем сердце и в своей душе, любящую чистейшую энергию счастья и удовлетворенности, доверие и покой, и низвели всё это до серии животных, не ведущих к деторождению, половых актов, и это отвратило его.

Дальше было уже невыносимо.

- Стоп. С меня хватит. Я не собираюсь ничего признавать… по всем пунктам. Что бы ни находилось в этом списке, я отрицаю всё. Если вам угодно, лишайте меня общения.

- Ты собираешься опровергнуть все эти обвинения?

- Я же сказал, что не собираюсь ничего признавать. Убийство собственных родителей? Оккультизм? Изнасилование? Нет. Всё… всё это… нет. Я не соглашусь ни с чем из этого. Никогда.

Он не способен противостоять безрассудным обвинениям, которые были выбиты кем-то в мировой Штаб-квартире этой религии. И теперь Джеймс сидит на своем стуле среди семи весьма простых и смущенных мужчин, глядящих во все глаза то на него, то на его отца… и это сразило его.

Я не заслуживаю такого дерьма. Никто на этой планете не заслуживает такого дерьма.

Он дважды читал Библию, и нигде в ней не говорится, что человек может иметь столь неограниченную власть над другим человеком, чтобы избивать его угрозами и ложью, пока их душа не станет темной от запустения и отсутствия воздуха. Нигде не сказано, что сотворение десятка эпизодов лжи оправдывается получением на выходе одной истины. Люди, как человеческие существа на этой планете, как индивидуальные сущности и энергии, не заслуживают того, чтобы кто-то другой судил их, осуждал их настоящее и диктовал им будущее со столь безграничной властью. Это презренная и омерзительная идея рабства.

Он трахал тех, кто без мозгов, и ощущал гораздо более подлинную духовность, чем то, что демонстрировал собой весь этот спектакль, и не существовало ничего, что Организация могла бы предложить ему в качестве хотя бы отдаленной альтернативы. Он не собирался скрывать это славное творение энергии между двумя людьми… независимо от пола… просто потому, что эта нечестная и несправедливая Организация что-то полагает.

Он еще раз подтверждает, что не собирается ничего признавать. Старейшины говорят, что они рекомендуют лишение общения. Джеймс полностью согласен. Он встает, покидает библиотеку и выходит на улицу, где в машине его ждёт мать.

- Как всё прошло?

- Меня лишат общения.

- О, Джеймс, мы ничего не сможем поделать.

- Нет. Всё это глупо и смешно.

- Джеймс, не говори так о старейшинах.

- Я не о них. Они просто выполняют свою работу. Я о ситуации в целом.

А ситуация в целом была, сука, долбаная. Джеймса отлучают от религии. Аарона отлучают от религии. И что дальше? Организация стала лучше? Она стала более «чиста»? Отсутствие какого-либо равновесия происходит из беспрецедентной атаки на человеческую суть, что намного превосходит содеянное Джеймсом и Аароном. Вероятно, они были эгоистичны и безнравственны, но, по крайней мере, они были честны с самими собой и производили очень достойный, чистейший свет, не имеющий себе равных ни перед кем, кого они встречали на своем пути. И это разрушается на благо каждого в Истине, за исключением самой Организации…

И затем она избивает его.

Организация, религия его детства и его юного взросления, настаивает не на радости и счастье, не на духовном благополучии или аккумулировании добра от каждого человека. Она настаивает на контроле и страхе… Она настаивает на замках и шторах, чтобы быть уверенной, что «стадо» и «овцы» не заметили слишком много, не научились слишком многому, не накопили слишком много жизненного опыта. Как и в случае с Вефилем, чем меньше человек находится вне его границ, тем легче им манипулировать.

… Как и в любой другой религии со времен расцвета современной цивилизации.

Не было ничего нечестного в том, что он чувствует в своем сердце. Он ничем не отличается от его гетеросексуальных коллег. Он такой же человек, ощущающий вполне нормальные эмоции и вполне нормальные желания… просто он гей. И он был счастлив. Он был полноценен. Может быть, Аарон не был таким, но, по крайней мере, он оставил мимолетное видение, которое хочется чувствовать и годы спустя, с таким же головокружением, как и раньше, когда он впервые взглянул на него. Он познал, что значит быть бескорыстным и думать о потребностях другого гораздо в большей степени, нежели о своих – это одно из многих потрясающих приобретений Джеймса. Он познал горечь разбитого сердца из-за потери этого человека… и отпускает их.

Теперь он знает, что значит потерять их… целиком и навсегда… и неспособность продолжать прежнюю жизнь. Ему снова нужно стать поэтом, чтобы выразить весь объем и масштаб. И он был громаден в своем великолепии, и в то же время, почтительно нежен в своей тончайшей структуре. Это был настоящий и полноценный спектр жизни – такой славный и превосходный, сука. И осуждая это, его религия ничем не отличалась от любой другой.

Он прислонился головой к окну в ожидании отца. У него еще есть неделя, чтобы составить письмо-апелляцию о несогласии с лишением общения, и за эту неделю его отношение ко всему должно поменяться, но он не изменит своего долбанного отношения. Это предполагает, что человек, лишенный общения, будет присутствовать на встрече, когда прозвучит публичное объявление собранию. Но в его планах не значится когда-либо снова ступать своей ногой в любой из Залов Царства.

Он упирается головой в окно и молча плачет. Не за себя. Он не позволил им засадить себя на член. Он оплакивает все, через что пришлось пройти Аарону. Конечный результат этой пытки был чем-то ужасающим, и он не позволил узаконить это признанием чего-либо. Он чувствовал себя спокойно в этом решении.

Его отец выходит из Зала Царства и садится в машину. Его мама потирает руку. Они оба смотрят друг на друга. Стив крепко сжимает губы и делает неуверенный кивок в сторону Бланш. У них обоих есть сын, с которым им больше не позволено общаться. У Джеймса был лучший друг, который обвинил его в непостижимых грехах, и каждый человек, которого он знал, с кем наращивал социальные контакты от рождения и до сего дня, теперь ушли из его жизни.

И с понимаем этого приходит невероятная безмятежность. Возможно это ограждение, возможно это мера защиты, но у него больше нет страха. Он не испуган и не высокомерен. Он свободен.

Это так превосходно. Одиноко, но превосходно.

Глава 29. УМЕРШИЙ

- Что за хрень у тебя произошла с тачкой?

- Ну, машина имела неслабый пробег.

- И ты попал в аварию?

- Да, шина лопнула прямо на мосту в Корпус. Перекрыли всю трассу.

- Блин! Почему ты не держишь меня в курсе?

Джеймс и Аарон сидят друг напротив друга, - единственные посетители ирландского паба «Беннигэнс». Солнце в середине дня ярко освещает половину темного деревянного стола. Во время беседы оба парня бросают лишь редкие взоры друг на друга, и, опустив головы, ковыряются в своих тарелках.

Ирландский паб
Ирландский паб

- Извини.

- Так что с коленом?

Джеймс вздохнул.

Ранее, тем же утром, он вновь побывал в Госпитале Сили в Галвестоне. После регистрации, ему было сказано подождать в небольшом коридоре, где стояло несколько стульев. Наконец, появился врач и пригласил Джеймса в свой кабинет. Он был молод, в очках и немного нервничал, но, тем не менее, держался профессионально. Джеймс вошел в кабинет и уселся на один из стульев у стены. Рядом с ним на стойке находилась модель человеческого колена.

- Итак, Джеймс, для тебя есть две новости. Ладно… Во-первых, у тебя смещенный хрящ, и он находится здесь (показывает на модель). И похоже он имеет повреждение, но я не могу сказать, какое… В любом случае, на данный момент он может не заявить о себе, но по мере взросления начнутся проблемы. И хотя это вызывает у меня не самую большую обеспокоенность, но со временем проблемы будут. Да…

Врач поворачивает модель вокруг, чтобы показать Джеймсу тыльную часть колена, и поправляет очки.

- Самая большая проблема… Я полагаю, что твои связки вот здесь (показывает на модели) были оторваны от кости.

- При схватке мы даже услышали, как это произошло.

- Да! Точно. Это могло звучать, подобно громкому щелчку, и крайне болезненно.

- Так и было.

- Сожалею. – Он смотрит на Джеймса приятным сочувствующим взглядом. – Да… Произошло так, что связки полностью перекрутились и снова присоединились к кости, но в обратном направлении. Мы называем это слабыми связками. Да… Я не могу сказать, как такое могло произойти. Предположительно, из-за определенных движений, но каких, мне сказать сложно. В любом случае, это очень болезненная травма и мы имеем перекрученные связки.

- И что мне теперь делать?

- На мой взгляд, лучшим выходом из положения является… операция. Необходимо отслоить связки от кости, вернуть их в прежнее состояние и снова закрепить на кости. Одновременно с этим они смогут разобраться с хрящом. В противном случае, ты, конечно, можешь жить с этим, но колено всегда будет склонно к смещению из-за давления связок. Тебе постоянно нужно носить металлическую шарнирную скобу. Я имею в виду, что ты сейчас молод и, вероятно, по мере улучшения здоровья, тебе покажется эта проблема малозначительной, но с возрастом ситуация будет ухудшаться. Твое колено слабое, и шансы на его смещение довольно высоки. И это останется с тобой на всю оставшуюся жизнь. Так что…

- В общем, ты ничего не сделал, - сказал Давид.

- Если я не лягу в больницу, то после лишения общения никто не сможет побыть со мной.

- Чувак, я до сих пор не могу в это поверить.

- Почему?

- Получить ЛО. Это просто… Не о тебе. Близняшки будут в панике.

- Сделай всё возможное, чтобы смягчить удар.

- Хорошо. Но я рад, что наконец-то, хоть чем-то задели твою надменную задницу.

(Смеются): Это ты сказал.

- Эй, не я приносил жертвы Сатане в мировой Штаб-квартире Свидетелей Иеговы.

- Ты даже не представляешь, как трудно было добывать для этого кровь голубей.

- Джеймс, честно, я не знаю, как ты справишься со всем этим?

- Я не справлюсь с этим. Потому что мне это не нужно. Я не хочу быть затраханным и выслушивать кучу дерьма от надменных харь, абсолютно некомпетентных, типа «Я имею свой камень за пазухой», слишком слепых, чтобы стать порядочными людьми. Так что позволь мне отплатить моему вефильскому старейшине с мелким членом.

- Проклятый Джеймс.

- Я сейчас обоссусь.

- Уверен? (Пауза) Эта религия реально трахнутая многократно.

- Если ты думаешь, что она трахнутая в таких небольших местах, как наше собрание, то в мировой Штаб-квартире она трахнутая просто дьявольски.

- Когда они сделают объявление?

- Во вторник.

- С тобой всё будет хорошо?

- После колена, Аарона, брата Бичмана, боли, которую это причинило моим родителям, отсутствием рядом тебя и близнецов, находясь в самой жопе Техаса и без работы… как я могу себя чувствовать?

- У меня есть один личный вопрос к тебе об Аароне.

Джеймс улыбается, глядя на свой сэндвич.

- Да?

- Вы вдвоем, кажется, довольно близки.

- У меня не было Давида, поэтому я нашел Аарона.

- Не пойми меня неправильно, но я представить не мог, что жизнь без меня может оказаться настолько разрушительной. Но вы вдвоем… ближе некуда.

- Ты пытаешься спросить, был ли у нас…

(Некоторая заминка): Да.

Джеймс смеется про себя. Простота ответа принизит истинную красоту реальности.

- Да.

- В Вефиле?

- Да.

- Ты понимаешь, что твоя дорога в ад?

- Мы не верим в ад, Давид.

- Я почти уверен, что Иегова собирается создать ад именно для тебя.

- Мне стоит сберечь твою жопу?

- Да, неверно.

- Где наша официантка. Я умираю от жажды.

Давид начинает ерзать своей соломинкой из стакана.

- Кто ее знает.

Джемс может заметить обескураженность и внутренний конфликт, разыгравшийся у его друга. Это напоминает ему тот вечер на футоне почти два года назад.

- Давид, вот что…

Давид прерывает:

- Я всё равно по-прежнему буду общаться с тобой, так и знай.

- Спасибо.

- Но нам нельзя делать этого здесь. Нам знакомо слишком много людей в Хьюстоне.

- Да. Я знаю.

Давид делает секундную паузу:

- Кто-то может увидеть нас.

- Но это не то, что тебя реально волнует.

(Длинная пауза): Я… Я просто не могу принять всё это гей-дерьмо.

- Давид, всё в порядке. Я тебя очень понимаю.

- Ты ЛО – это одно, и если это была одноразовая эпопея, то все хорошо. Но если ты на всю катушку гей, то я не смогу с тобой общаться.

- Окей. Я не прошу тебя об этом.

Давид заметно нервничает, пока управляется с едой.

- Я просто не понимаю, как гей делает нечто подобное в жопу.

- Так не делай этого.

- Что? Я серьезно.

- Не используй это в сексе. Есть масса разнообразия, и не стоит низводить все это до элементарного траханья. (Длинная пауза). Тем более, что ни каждому нравиться делать подобное в жопу.

- Чувак, без разницы. Я просто говорю, что не могу этого принять. Не надо общаться со мной, если ты собираешься делать все это гей-дерьмо.

- И я говорю тебе, что все нормально. Я не прошу тебя принимать всё это. И я могу не общаться с тобой.

- То есть ты не собираешься возвращаться в Истину через год?

- Нет, не собираюсь.

- Ты уже принял решение.

- Да, обо всем. Прости.

- Тогда я полагаю, что это всё. Наше прощание.

- Я тоже так думаю.

Какое-то время два парня купались в солнечном свете, сохраняя тишину. Больше нечего сказать, но им не хочется уходить из-за стола. Опять же, существуют две энергии, которым так уютно рядом друг с другом, даже если они не согласны в каких-то фундаментальных вещах.

Наконец появилась официантка, вероятно, со счетом в руках. Давид привстает:

- Я заплачу.

- Тебе не нужно платить за меня.

- Джеймс, я хочу это сделать. Я имею в виду… что мы никогда больше не сможем сделать это снова. Позволь мне оплатить.

- Хорошо. И спасибо тебе.

Они выходят на улицу, и Давид надевает солнцезащитные очки. Они пожимают друг другу руки, и Джеймс направляется к своей машине.

- Эй, - выкрикивает Давид, - Если ты когда-нибудь передумаешь быть геем, то ты знаешь, где меня найти.

Джеймс улыбается и кивает ему головой.

- Давид, я люблю тебя. И передай близнецам, что я с ними попрощался.

Проезжая по 59-му шоссе, он не чувствует ног, из глаз текут немые слезы и мысли опустошены. Ему нужен кто-то, хоть кто. Это все настолько… пусто, сплошная пустота опустошения и истощения. Джеймс решает сойти с маршрута.

 Влево. Вправо. Выцветшее синее здание за мерцающим магазином «Семерка». Он паркуется на газоне рядом с мусорным баком.

Он проходит через дверь-решетку и стучит в первую квартиру. Ответа нет.

Он стучит снова.

Дверь открывается. Он не мог определить, кто перед ним – мужчина или женщина.

- Да?

- Привет! Я ищу Олли. Он живет по-прежнему здесь?

- Нет, кореш. Я не знаю, о ком ты.

- Окей. Извини за беспокойство.

- Нет проблем, кореш.

Он целый час колесит по Монтрозу, объезжая районы, которые они посещали, и вглядываясь в каждое лицо прохожих в надежде увидеть его глаза. Без шансов. Он ушел.

Он возвращается к родительскому дому в полном изнеможении. Его лицо налилось краской от безмолвного разочарования. В этом мире больше нет воздуха. Кондиционер в его машине словно выплевывает фрагменты неудачи на плоть, разрезая ее и оставляя бескровные шрамы, напоминая обо всём, чего уже нет. Уже не осталось слез и уже отсутствует дыхание. Финалом является мир, лишенный воздуха.

Официально он совершенно одинок. Но эта мысль не сразу оглушила его. Он понял это, только когда вошел в безмолвный дом, в котором родители, проходящие мимо, старались избежать любого контакта с ним. В 1 Коринфянам 5:11 говорится: «Вы не должны общались ни с кем, кто… блудник или жадный, или идолопоклонник, или клеветник, или пьяница, или вымогатель, и даже не есть с таким человеком». Их сын большинство из этих вещей. Но сделает ли она по-прежнему для него ужин или даст заниматься этим самому? Может быть, она просто положит ему тарелку, чтобы он смог поесть попозже?

Его отец не может смотреть ему в лицо. Он так опечален, уныл и разочарован, обижен и унижен. Он знает своего сына, и знает, что большинство из того, что было написано, является ложью. Он знает, что есть старейшина с камнем за пазухой, который желал разобраться с его сыном без всякой пощады. Но еще он знает, что его сын – гей… и знает, что он занимался сексом со своим соседом по комнате.

Он также знает, что его сын любит Аарона, он мог видеть боль в его глазах во время судебного комитета, когда вопросы перешли на интим. Но он верный старейшина собрания Свидетелей Иеговы в Синтоне, и он должен следовать процессуальному решению, как если бы его сын являлся сыном любого другого возвещателя, в любом другом собрании и в любой части мира. Он справляется с этим с глубоким почтением и куда более благопристойно, нежели тогда, когда в Зале конгрессов в Розенберге лишали общения Тони.

Джеймс сидит на своей кровати, сокрушенно вздыхая от осознания собственного опустошения, не ожидая, что что-то может произойти. Ничего не происходит.

А затем что-то начало происходить.

Глава 30. ВСЁ ТОЛЬКО НАЧИНАЕТСЯ

Он взволнован. В это светлое солнечное воскресенье утро дом в его распоряжении. Он не пойдет с родителями на собрание. Старейшины уже отложили объявление об его отлучении из-за того, что он отсутствовал. Для них это кажется важным, но Джеймса это нисколько не беспокоит. И он говорил им об этом.

Однако сегодня всё иначе. У него хорошее настроение. Его отец сказал, что отлучится за город, поэтому родители уехали рано утром. Джеймс лишь улыбнулся, услышав это, и удалился в свою комнату. Спустя полчаса они уехали, и Джеймс принялся спокойно упаковывать свою одежду в две спортивные сумки, опустошая одну сторону шкафа. Всё его детство мама переполняла другую сторону, не страдая исторической сентиментальностью. Затем он вспоминает… у него больше нет мамы. И потому он продолжает упаковывать свою одежду, маркированную небольшой биркой с указанием его вефильского номера «594», предназначенного для прачечной. Он знает, как функционируют числа. Он работал на компьютерной программе, которая обрабатывала их.

Он думает, стоит ли взять компьютер. Нет.

Его сердце стучит так сильно, что становится страшно, не выбьет ли оно из него весь воздух. Он погружает две сумки в свою машину, возвращается обратно и садится на кровать, стараясь успокоиться. В конечном итоге, он начинает складывать в шкаф все оставшиеся в комнате вещи. Он вглядывается в свои детские воспоминания, свободно упакованные в коробки. Они заполнены дипломами, фотографиями его первой поездки в Нью-Йорк, наградами и почетными грамотами за его школьные успехи. Коробки ведали историю о ребенке, который обладал таким большим талантом и потенциалом… нереализованный мечтатель, неспособный идти по любому намеченному пути из-за организации, превознесшей свою структуру над истиной и безграмотность над возможностью получить знания. Он вспоминает стипендию, которую ему предлагали. Он вспоминает Генри, первого мальчика, которого он поцеловал в старших классах. Он бегло просматривает некоторые их своих графических работ. Он видит планы и картины Зала конгрессов и решает взять с собой папку с архитектурным планом … это единственное резюме, которое у него есть. Он вспоминает, как ему вручили небольшую бейсбольную биту с выгравированным на ней именем. Он вспоминает свое крещение.

Раскаялся ли ты в своих грехах на основании жертвы Иисуса Христа и посвятил ли себя Иегове, чтобы творить его волю?

Нет, уже нет. У Иеговы и у меня совершенно разные определения слова «грех», и я не собираюсь раскаиваться ни в одном из моих. Я горжусь ими, я почитаю их. Я уважаю их существование и признаю в них как хорошее, так и плохое, и буду делать дальше.

Своим посвящением и крещением ты показываешь, что присоединяешься к Свидетелям Иеговы – руководимой духом организации Бога, - понимаешь ли ты это?

Да, и я хотел бы я, чтобы это было что-то, что я мог бы отозвать.

Он был ребенком и не мог знать, на что подписывается. Сейчас, повзрослев, он знает больше, чувствует больше, с большей ясностью понимает человеческую природу. Он сожалеет, что был настолько слеп, прилепившись к этой организации, которая допускает подобную жестокость. Отвлекаясь на строительство Зала Царства и Зала конгрессов, было легче терпеть, работать и поддерживать религию. Но организация позволяет людям, несовершенным и смертным, контролировать других и использовать власть, которую ни один человек не должен иметь над другим человеком.

Он не обижен на то время, которое провел с ними. Он многому научился, и будет носить это с собой всю оставшуюся жизнь. Но существует прекрасный и достойный человек, чей свет был погашен на этой планете, и он чувствует на себе большую ответственность за подмену этого света. Он пока еще не знает как… но он всё выяснит. Предчувствие заставляет его сделать паузу, чтобы успокоиться в уверенности, что он поступает правильно.

Он закрывает дверь шкафа.

Он идет к соседней двери, чтобы увидеть свою бабушку. Он просто хочет сказать ей «привет» и обнять её. Она ценит это. Затем он возвращается назад.

Он входит в свою комнату и смотрит на телефон. В нем был номер одного парня, которого он встретил еще до того, как начался весь этот ураган из дерьма. В пятницу он позвонил и спросил, можно ли ему нагрянуть на несколько деньков…

- Еще бы, братан. Приходи и оставайся сколько пожелаешь.

Облегчение. Появилась одна маленькая нить после дождей, ветров, вспышек, со стремительным показом ненасытимой власти, распухшей от собственной праведности, - и вот одинокая нить, устоявшая после урагана.

На его лице появляется самая широкая улыбка. Годы его жизни испарились из тела. Облегчение.

Картина в доме начала меняться на прошлой неделе. Его родители активизировались и начали общаться особым способом. Они помогут ему. Они исправят его. Они сделают всё возможное, чтобы он стал лучше для Иеговы. Он может остаться дома, устроиться на работу, и они позаботятся о его здоровье. Вероятно, это лучший материнский почин, соответствующий отцовской энергии, насквозь пропитанной славной божьей любовью. Его мать уже вовсю рассказывает истории, как ее сын был спасен от когтей Сатаны и искуплен единственной истинной организацией Иеговы. Необходим контроль, чтобы зарядить новую библейскую батарейку силой сияющего образца золотого мальчика, которым он когда-то был… величайшая история искупления и спасения. Для его родителей это не только возможно, но и уже произошло в их сознании.

Джеймсу нужно всего лишь догнаться за ними.

Он никак не смог бы воздействовать на это. Некоторые вещи нужно делать самостоятельно, и на этот раз ему надо идти своими шагами, своим путем, и оставаться честным относительно того, кто он как человек. Он не Свидетель Иеговы. Он – гей, который пытается сыграть роль гетеросексуала в религии, рассматривающей его естественную биологию как достойную осуждения.

За 23 года, которые он соглашался с этим, он трудился для этой организации, посвятил свою жизнь для ее расширения и служил от двери к двери. И каждый год свет истины в его душе тускнел… пока не повстречался тот, кто включил вспышку... осветил путь… вплоть до того момента, пока возвещатели, старейшины и вефильцы не обратили внимание и не испугались выстрелившего луча, потому что великолепие его искренности было абсолютно непостижима для них.

Ему нравится этот свет. Он не боится этого света. В великой системе вещей позитивная энергия возносится во Вселенную… нечто гораздо более целительное, нежели энергия таких, как Бичман, которые производят или извлекают ее из других, избивая их при помощи Библии. Джеймс вздыхает от такой концепции. Библия – это книга, не состоящая из подлинников, и написанная людьми, которые думали, что мир плоский… и копии существующих переводов, затем переводились на английский. Английский язык, приводящий в замешательство своим правописанием, но слишком упрощенный с точки зрения лексикографии, и в нем лишь одно слово для передачи термина «любовь». И однажды группа людей, - любая группа людей, - даст определенное толкование с уточненной формулировкой и навяжет ее, чтобы добиться соблюдения дисциплины и изгнать с напыщенным высокомерием, равносильным тому, что происходило во времена Крестовых походов. Эта надменность находится на таком уровне, на который Джеймсу даже страшно ступить ногой. И все же Свидетели Иеговы говорят, что они должны признавать всё, что исходит от Организации, и хорошее, и плохое. Но, в конце концов, мы же все - просто люди.

Фред Роджерс
Фред Роджерс

Можно было бы применить ту же философию к предполагаемому «злому миру». Нужно признавать и добро и зло, порочное и ангельское, «благословения и проклятия». Злое есть в обществе, правительстве, людях, которые одержимы идеей причинить вред, пустить в ход бомбу или учинить массовый расстрел. Но в этой трухе всегда найдется место добру. Фред Роджерс писал: «Когда я был мальчиком и в новостях показывали страшные вещи, моя мама говорила мне: "Ищи помощников. Всегда можно найти людей, которые помогают"».

Для каждой трагедии всегда найдутся люди, которые помогают преодолеть проблемы. Джеймс любит таких людей, он вдохновлен такими людьми. Их действия не связаны с религией или верой, их инстинктивный отклик не из-за любви к богу. Они действуют из чувства глобального гуманизма и искреннего беспокойства за судьбу ближнего, - то, в чем его прежняя церковь потерпела провал. Любая религия, которая непреклонно убеждена, что она является единственным путем к спасению, по сути, подспудно учит превосходству. Из глубин их разума все время пробивается их «реальность»… у них есть истина, а у тебя ее нет. У них есть ответы, а у тебя нет. Они переживут последние дни и приговоры бога в Армагеддоне, а ты нет. Цвет галстуков и платьев может быть разным, но улыбающееся отображение «теплоты» и «смирения» ничем не отличаются. Они не беспокоятся о человечестве, они беспокоятся только о себе. Если каждая религия, отделяющая себя от подобного колоссального энтузиазма, снесла бы стены, которые она воздвигла, то была бы потрясена увиденным, - насколько она схожа с миром… и насколько она неотличима от него.

В связи с этим, когда дело доходит до этой конкретной, подобной культу, религии, которая съёживается за воображаемыми пластиковыми фасадами, пытаясь оградить себя от Дьявола и его демонов, он не желает быть исправленным или исцеленным. Он хочет двигаться дальше и возрастать, мыслить глобально и проявлять уважение к человечеству в целом. Это то, что он ощущает в себе, пока сидит за кухонным столом и пишет короткую записку своим родителям.

Простите меня, но я должен сделать всё сам. До свидания.

И ниже подпись.

Сбросить маску – значит иметь свободу от ограниченного видения, возможность видеть периферию, ранее недосягаемую для зрения. В своем обнаженном перед всеми положении он гордился тем, кто он. И из-за этого он был избит ложью и абсурдом. Но куда болезненней пришлось человеку, которого он любил, - его избили до неузнаваемости.

Он выбрал иной путь поведения. Он выше всего этого. И даже если это не так, он обязательно станет выше всего этого. Он никогда не достигнет таких же высот яркости, как Аарон и люди, ему подобные, но у него есть время для попыток. И нет никакого смысла обманывать свое сердце.

Существует место, которое он видел и где он бывал, и там есть люди, подобные ему, живущие честно и открыто. Это мир, наполненный сиротами и отверженными, кого выбросили вон их же собственные семьи, порой с применением физического насилия и с отвращением. Они приглашают всех поэтов и идеалистов, артистов и философов. Они приветствуют всех, кто сломлен и изнасилован религией, гомофобией и ненавистью. И их ответ – сделать грандиозную гребаную вечеринку. Но они также сражаются, организовываются и заботятся друг о друге, ухаживают за больными, одинокими и подавленными. Они добровольно отдают свое время и деньги, чтобы сделать лучше себя и мир вокруг. Община несовершенна, из того, что он испытал, имеет свои недостатки и тех, кто злоупотребляет ей…

Но я должен принимать как хорошее, так и плохое, не так ли?

Это, конечно, не могло оказаться хуже, чем то, что он только что пережил.

В последний раз он оглядывается вокруг. И улыбается сам себе. Он не может поверить, что решился на это. Он не может поверить, что ему потребовалось так много времени, чтобы совершить это.

Спасибо тебе, Аарон. Спасибо за удар в жопу, в котором я так нуждался.

Он выходит на улицу и закрывает входную дверь. Глаза прослезились, он даже не знает почему, это так неожиданно.

Он садится в машину и быстро уносится прочь, прежде чем кто-то из соседей успеет заметить его. Как только попадает на шоссе, он ставит «Белых Зомби» «Astro Creep: 2000» - компакт-диск, который он покупал уже четырежды после первого прослушивания с Тони, и запустил его. Он официально переместил дьявола с заднего сиденья на перёд. Приходите, чтобы убедиться, что не такой уж он и дьявол после всего пережитого – определенно, не хуже того, с чем он столкнулся. Джеймс открывает окно и радостно кричит в открытое пространство техасских пейзажей. Проезжающие мимо люди, вероятно, думают, что он сумасшедший. Да, он сумасшедший, и он только что сбежал из соответствующего заведения. Он свободен. Наконец-то, бля, он свободен. Он не может перестать улыбаться, потому что страх упал с его плеч. Свет в груди становился ярче и ярче, по мере того, как он оставлял за собой километры, с уверенным осознанием нравственности, честности и гуманизма.

Он чувствует себя так охнененно здорово, что даже ощущаются молекулы воздуха, оседающие на горло. Уже ничто не пугает его. На самом деле, он непобедим, хотя и прекрасно знает, насколько он слаб. И он восхищается этим. Это превосходно. Всё превосходно, даже ровные техасские поля с сожжённой травой и покосившиеся заборы выглядят превосходно. И теперь, кем бы он ни был, но, черт возьми, он хочет им быть. Это его выбор. Потому что он свободен в своем выборе.

Он… СВОБОДЕН.

Его мобильный телефон начинает звонить. Это его родители.

По счастливой случайности, он замечает озеро. Он останавливается у воды и встает у самой кромки. Он смотрит на свою «Моторолу». Восемь пропущенных сообщений. Он вдыхает свежий воздух и бросает телефон так далеко, как это только возможно. Это производит крошечный всплеск и совсем незначительную рябь на воде. На лице появляется улыбка, и он садится в автомобиль.

Отлично. ТЕПЕРЬ он свободен.

НА СТАРТ

ЭПИЛОГ

Он находит себя несколько взволнованным в этих черных кроссовках «Рибок», пока поднимается по эскалатору. В его понимании это кажется таким бессмысленным, что он натянул длинные шорты и спортивные носки, выставляя напоказ татуировку змейки, хвост которой обвивал правую лодыжку. Конечно же, это не проблема, но совсем не так для бесчисленных Свидетелей, сбившихся в кучку «друзей и семьи» в комнате ожидания реанимационного отделения. Он не хочет подбрасывать им, словно зёрна цыплятам,  слишком много причин для сплетен. Татуировка и серьги – этого вполне достаточно.

Он все-таки наталкивается на них. Но это не самое страшное. Он достает из кармана бумагу с инструкцией, поворачивает за угол и приближается к стеклянной стене, и берет правее, оставляя комнату со скользкими, шипящими тварями слева от себя. Через прозрачную перегородку он видит в отдалении телесный призрак бывшего Зеленого Берета, прослужившего восемь лет в армии Соединенных Штатов.

Когда рак вновь подкрался в жизнь его отца, Стив сделал несколько завещаний. Среди них отказ от колостомии, а также он не желал зачахнуть недостойным образом, а его прах следовало развеять у техасского Зала конгрессов Свидетелей Иеговы в Розенберге, где он тяжело трудился около пяти лет, и еще он не хотел оставлять семью без гроша. Стив был самым умным человеком из всех, кого знал Джеймс, и очень мудрым для своих 50 лет. Джеймс доверял своему отцу, зная, что он желает ему только лучшего.

Его мать настояла на том, что её муж отказывается от обычного лечения с помощью химиотерапии или излучения из-за гомеопатических процедур, - растущая и финансово выгодная тенденция среди верных последователей Иеговы с начала 1990-х годов. В «Сторожевой Башне» за 15 декабря 1994 года была написана статья о пациентах, где абзац за абзацем напускался туман, мало что объясняя, и говорилось, что «в основном это область для личного решения». С учетом привычки «Сторожевой Башни» округло выражаться, обеспокоенность касалась каких-то пациентов, но не физического здоровья ее читателей. В связи с этим самым идеальным «решением» оказалось транспортировать его отца из Колорадо в Калифорнию за огромные деньги, чтобы держать его в живых на какой-то нелепой диете, пока его тело систематически увядало. А началось это достаточно невинно – с недомогания ног, и закончилось четыре года спустя в одноместном номере на четвертом этаже отделения интенсивной терапии Госпиталя Спона на улице Элизабет в Корпус-Кристи, штат Техас.

Госпиталь Спона в Корпус-Кристи, штат Техас
Госпиталь Спона в Корпус-Кристи, штат Техас

Годом ранее Джеймс посетил своего отца, пока Стив проходил обследование в прекрасно расположенном и хорошо оборудованном Госпитале Андерсона в Хьюстоне, прямо напротив хьюстонского зоопарка. Он подумал о Брит и Деррике, и других людях, которых он потерял, отправившись в Нью-Йорк. И об Олли, конечно, тоже.

Насколько бы иной была моя жизнь, останься я здесь, если бы выдвинул свои условия?

Если бы.

Его отец пребывал в хорошем настроении, но выглядел худее, чем когда-либо.

- Я ненавижу себя за то, что тебе приходится видеть меня таким, - сказал он.

- Всё хорошо, папа, посмотри на это иначе… по крайней мере, теперь ты в своем идеальном весе.

Отец принял свою «классическую» позу, лежа на больничной койке. Воздух как будто бы рассеялся, и доброта проистекала по всей комнате, по зданию, прямо в их сердца. Единственным человеком, невосприимчивым к этому, была Бланш. Семья Перес (не считая старшего брата) была очень известной семьей в этой религии. Почти ежегодно они совершали переезды, работали на строительной площадке Зала конгрессов, исполняли множество зрелищных трюков в собраниях, так что их имена и лица были вполне узнаваемы. Из-за этого стали известны новости об очередном рецидиве рака у Стива и использовании нетрадиционного, далекого от западного, медицинского способа лечения. Люди любили его, они молились за него, они говорили о нем между собой на своих встречах и в полевом служении.

Всё это время он находился в больнице, и в течение следующего года (между домом в Рефухио и различными больницами) Стиву пришлось вынести целую процессию людей с наигранной лестью и замороженным псевдоволнением на лицах.

- Привет, брат Перес! Как делишки?

Насколько хорошо может протекать медленная смерть? Его отец улыбался, в то время как его мать готовила сцену для следующей пары или группы прибывших людей, сопровождая их в палату, а затем обратно, - в поток пчелиного роя, - если вдруг задержались слишком на долго.

- Стиву нужно отдохнуть…

Или:

- Если это возможно, брат (сестра), недолго общайся со Стивом.

Это выглядело как настоящий фарс, поскольку его отец скорее бы остался наедине, в тишине и молчании, как и подобает бывшему военному. Единственная причина, по которой существовала вся эта процессия, заключалась в том, чтобы его мать могла впитать симпатии всех, кого она знала из своего религиозного каталога. Шоу было больше о ней, нежели о состоянии ее мужа. Если это раздражало его, когда отцу был впервые поставлен диагноз, то еще более мучительно было смотреть на это по приезду в Хьюстон.

Всё изменилось, когда Джеймс попал в больницу. Поскольку он был лишен общения и решил оставить всё как есть, изгоя с татуировками и пирсингом обязаны были всячески сторониться в соответствии с требованиями организации. С его присутствием процессия пришла во взвинченное состояние, особенно когда из больничной палаты послышался смех отца и сына.

Спустя всего десять минут вмешивается Бланш:

- Стив, здесь Хасдорфсоны.

- Они могут и подождать, Бланш. Я разговариваю с моим сыном.

- Стив, они проделали путь из Виктории.

- Джеймс пролетел еще больше. Они могут подождать. Разве у меня часто выпадает шанс увидеть моего сына?

В том-то и вопрос. Он выглядел честным и невинным, но за барьером своей правоты, он скрывал чувство вины, которого Джеймс не ощущал раньше. Именно он оборвал все связи со своей семьей, когда решил утвердить себя в мире, не отягощенном их угрозами отказать в поддержке и нагнетанием страстей. И это сработало. Джеймс был полностью работоспособным человеком, который вполне успешно пробивал себе благополучную дорогу сквозь мир, на другом конце Соединенных Штатов. Но то, о чем спросил отец, было столь же важно, как и проявление уважения, которое выражается в стремлении не нанести вреда.

- Пап, всё в порядке. Я еще буду здесь. Давай я пока убегу, а ты встретишься с ними.

- Бланш, дай мне пять минут. Отошли всех, кто приехал только что, хорошо?

- Стив, я не могу контролировать, появятся ли новые люди.

- Пойди к телефону и по-быстрому обзвони людей. Пять минут.

- Ладно, но я сделаю это быстро.

Бланш выходит из палаты. У Джеймса появилась возможность проявить смирение.

- Пап, это действительно моя вина, что ты не виделся со мной.

- Всё хорошо, сынок. Я понимаю причину. Ты хорошо выглядишь.

- Спасибо.

- У меня к тебе только один вопрос, а потом мы сможем встретиться чуть позже.

- Окей.

- Как твое сердце?

Это такой странный вопрос. Он не сразу вспомнил, что это точно такой же вопрос, который ему задавали братья в Вефиле… вопрос о метафорической мышце, рассерженной и кровоточащей перед ними. Он не вспомнил, потому что на его лице загорелась улыбка – полная, открытая, во весь рот, и он застенчиво засмеялся.

- Всё прекрасно. Я еще работаю над некоторыми его частями, но в целом… всё просто отлично.

На лицо Стива вернулась улыбка.

- Это приятно слышать. Я просто должен был это спросить.

- Всё нормально. Я сейчас убегу, чтобы слегка перекусить.

- Спасибо, сынок. Прошу прощения за это. У твоей матери люди выстроились прямо от двери. Я попытаюсь еще часок понаблюдать за этим.

- Почему бы просто не попросить ее остановиться?

- Это помогает ей чувствовать себя лучше. Просто дай нужное время, чтобы разобраться с этим, и возвращайся.

- Конечно.

- Не задерживайся слишком надолго.

Джеймс выходит из палаты с сияющим лицом. Он проходит мимо очереди людей, ожидавших увидеть его отца. Старейшина из смутных старинных воспоминаний его детства делает осторожный кивок и отводит взгляд. Люди среднего возраста и младше издают шипение, будто жалкие пресмыкающиеся, заметившие грязную, мерзкую помеху, перекрывшую собой тягучий церемониальный проход благочестивой духовности, которой они решили одарить отца.

Джеймс вернулся позже, и холл уже оказался пуст. В палате его мать спорила с отцом. Прежде чем войти, он остановился у двери. В голосе отца он явственно слышал разочарование.

- Но он лишен общения.

- А еще он мой сын. Я не задержусь в этом мире. И я могу потратить это время так, как я захочу. Я хочу провести его с Джеймсом.

- Стив. Не говори так, будто ты умираешь. И никто не говорит, что ты не можешь провести время с Джеймсом, но не за счет братьев. Они будут в Новой Системе. А он нет.

- Тогда я смогу пообщаться с ними в Новой Системе. Но с Джеймсом я хочу быть сейчас.

Он беспомощно глазеет на слегка приоткрытую деревянную дверь с уродливой металлической ручкой, пытаясь не заплакать.

Когда в 1994 году разразилось известие о растлителе детей, Стив тогда сказал растлителю, что он никогда не простит этого, и его не волнует то, что из-за такой позиции Иегова Бог оставит его за пределами Новой Системы. Бланш обвинила Джеймса в том, что он выдал эту историю, чтобы привлечь к себе внимание. С растлителем разобрались келейно, внутри собрания… это то, что беспокоило его отца годами. Но, несмотря на это, Стив заступился за своего сына, и в этом поступке он понял истинное значение слова «прекрасно», поскольку его отец охватывал все спектры этого понятия.

Он стучит в дверь и открывает, чтобы войти.

- Приветик.

Его мать безучастно смотрит на него.

- Я даю вам два часа или около того, и вернусь.

- Час или около того? – Джеймс немного растерян.

- Ладно. Если хотите, то до тех пор, пока не закончится время для визитов.

Очевидно, он что-то упустил.

- Но если часы приема закончатся, зачем тебе возвращаться?

- Потому что я останусь с ним, - ответила она раздраженно.

Джеймс посмотрел на отца, чтобы тот помог прояснить ситуацию.

- Она останется со мной на ночь, на случай, если что-нибудь случится.

- А что должно случиться? Ты бодр, хорошо выглядишь. Ты собрался завтра умереть?

- Я такого не планировал.

- Я не думаю, что папе требуется нянька.

Её перья были взъерошены.

- Я не нянька. Я здесь на случай, если что-то случится.

- К примеру… спонтанная смерть.

- Джеймс! Не будь отвратителен. На случай, если ситуация ухудшится, вот и всё. Эти врачи стремятся накачать его таблетками. Я не могу этого допустить. И мне позволено беспокоиться о своем муже.

- Он в больнице! Просто… иди домой, мам. Я останусь с ним на ночь.

- Что? Джеймс! Ты не можешь этого сделать.

- Это, должно быть, невыносимо, жить с таким напряжением. Так позволь себе немного отдохнуть. В моей машине есть чем укрыться. Я думаю, что вполне могу справиться с этим за ночь.

- Пусть он останется, Бланш. У меня бы появилась компания.

Она во все глаза уставилась на него:

- А я значит не компания?

Стив вздохнул и посмотрел на нее смущенным взглядом:

- Это не то, что я имел в виду, Бланш.

Джеймсу не хотелось, чтобы это продолжалось дальше, поэтому он произнес волшебные слова:

- Мам, отдохни немного. Ты выглядишь усталой.

Ее убедили пойти домой, и она, наконец-то, уступив собственной гордыне, отправилась в дом, который они снимали с той целью, чтобы Стив мог находиться поблизости к больнице в Хьюстоне. Он сохранял с ней дистанцию, лишь немного приобняв ее.

- Даже для нее это на благо, увидеть тебя, сынок, - голос был едва слышен.

Это разрывало сердце, но в то же время несло некое освежение.

Джеймс принес одеяло и удобно устроился на ночевку. Пришли медсестры, провели процедуры, воспели слова похвалы и проверили жизненно важные органы. В течение второй половины дня отец говорил так, как будто это было впервые. В отсутствие процессии и всеобъемлющего внимания со стороны его матери, отец некоторое время смог побыть самим собой. Как только Стив открыл рот, он уже не умолкал. Ему так много было о чем сказать.

Очевидно, что какой-нибудь «вредитель» предупреждал, что гомеопатическое лечение не вылечивает рак. За период от пяти до шести лет он пробовал справиться с болезнью с помощью травяных средств, хотя мог бы пройти химиотерапию или излучение, и выздороветь. Но теперь уже всё иначе. Врачи довольно много говорили ему, что потерянное время будет уже не вернуть. Стив рассказывал обо всём откровенно, искренне и со спокойным восприятием реалий.

- Честно говоря, я готов пойти уже сейчас.

- Ты имеешь в виду что-то, наподобие хосписа… или ты хочешь, чтоб я как-то помог в этом?

Отец посмеивается:

- Хоспис… Полагаю, у меня нет другого выбора. Я готов пойти… пока во мне еще остается жизнь, понимаешь?

В смерти может быть огромное достоинство. Но умирать – в этом нет никакого достоинства. Его отец был прекрасным человеком, и мог бы гордиться этим, но проявлять подобную гордость было не в его характере. И это делало прекрасного человека еще более прекрасным. Рядом с креслом Джеймс замечает сумку. Он открывает ее. Она заполнена таблетками. Он читает название первого же пузырька: Оксикодон.

- Ничего себе, пап, у тебя целый пузырек самых крутых наркотиков на черном рынке на сегодняшний день.

- Я знаю! Кто знает, сколько это стоит на улице. Забирай. Тебе бы хватило оплатить всю твою поездку.

Оба смеются над идеей.

- Я не принимаю твои таблетки, пап. Вопрос в том, почему ТЫ не принимаешь свои таблетки?

Стив начал объяснять, почему наркотики оказались недоступны на больничной койке. Его жена не позволяла ему принимать какие-либо обезболивающие препараты, поскольку по-прежнему придерживалась довольно странных пережитков истинной веры в то, что гомеопатические средства все равно спасут его жизнь. Ее всеобъемлющее несогласие помешало человеку получить поддержку из внешнего мира, от людей, которые за сияющими улыбками скрывали шок при виде внушительного человека, увядающего на глазах.

Так что Стив сидел в ожидании… с болью… улыбался и шутил.

Ему пришлось как-то переварить эту информацию, поэтому на вопрос о Давиде он отвлекся. Несколько лет назад в нежданной и неотвратимой автомобильной катастрофе в Далласе погибла Кэти. Ему хотелось знать подробности о состоянии ее сестры-близнеца и Давида. Какой-либо информации о местонахождении этих смутьянов практически не было, единственным связующим звеном оказались случайные и крайне редкие визиты отца Давида. В ответ ему был задан вопрос об Аароне. Эту тему ему не хотелось обсуждать, но, поскольку их разговор был исключительно честным и без купюр, Джеймс поведал о событиях, произошедших через шесть месяцев после его отъезда от родителей. Да, он видел Аарона. Он вылетел в Орегон и нагрянул к нему домой. Но ничего хорошего из этого не вышло. Тот вызвал полицию.

- Не переживай. Однажды он придет. (Пауза). А если этого не произойдет, с тобой будет всё хорошо?

- Да. Я имею в виду, что с этим, конечно, ничего хорошего, но я примирился с ситуацией, - сказал он, улыбаясь.

Порядочные люди, стоящие перед лицом смерти, как правило, становятся отчасти «дзэн» относительно мира, и его отец не стал исключением. Эти задорные светло-коричневые глаза показались Джеймсу похожими на горную вершину на фоне зыбкой неустойчивой породы.

Да, он совершил поездку, потому что ему необходимо было знать, всё ли с Аароном в порядке. Но он не был в порядке. Джеймс рвал глотку, кричал и своими словами пытался хлестнуть как можно сильнее. Он стоял и терпел, поскольку считал это вполне заслуженным. Он разрушил жизнь молодого человека, и ему жаль, что он никогда не слышал имени «Джеймс Перес», требовал оставить его вместе со своей семьей в покое и хотел, чтобы Джеймс оказался мертв. Затем была вызвана полиция, обнаружившая Джеймса в слезах в его гостиничном номере на федеральной трассе 5.

Свет Аарона был погашен. Лучезарное золотое солнце, излучаемое из его карих глаз, прекратило свою работу. Но оно не только остановило производство света, но поглощало и разрушало свет рядом с собой сквозь нависшее пустое облако – черное и ядовитое. Сила проклятия от Аарона была, вероятно, единственным способом выпустить пар, накопившийся в этом избитом до синяков теле, и удар пришелся с такой силой, что даже годы спустя Джеймс не будет чувствовать под собой ног от одного лишь упоминания его имени. Но после той поездки его колено перестало болеть. Удивительно, что физическая боль может настолько легко стать незаметной, когда сердце разрывается на части. Но он не мог рассказать отцу обо всем этом.

Истина заключалась в том, что ему не нужно было говорить ни слова, потому что его отец уже обо всём знал. Он видел это в испуганных и неподвижных глазах сына. Стив меняет тему, как только приносят ужин. Двое мужчин продолжают разговаривать и смеяться. Медсестра принесла вторую тарелку для Джеймса, обмолвившись, что она не видела Стива в таком хорошем настроении, и подмигнула сидящему в кресле сыну. 

 Попытка заснуть дала новый повод для размышлений. Несмотря на то, что его отец может держать себя в течение дня, играя в глазах посетителей роль бодрого человека, к вечеру он чувствовал полный упадок сил. Джеймс сидел в тени от падающего из холла света, глядя на отца, на лице которого была искаженная гримаса страдания, а руки сцепились в немом крике.

- Что можно сделать для этого? – спросил он медсестру, когда та делала обход в середине ночи.

- Его тело испытывает боль. Врачи назначают лекарства, но они не могут заставить кого-то их принимать.

- Как сделать это, не разбудив его?

- Ваш отец не отдыхает в течение дня, у него слишком много посетителей. Поэтому он довольно быстро выбивается из сил, особенно, когда мы не можем заставить его принять снотворное. Я так думаю, что одну таблетку он все-таки на ночь принял?

- Да, принял.

Вероятно, это самый глубокий сон Стива со времени его нахождения в больнице. Джеймс свернулся калачиком в розовом мягком кресле и следил за движениями своего отца так, как никогда не следил за движениями кого бы то ни было. Как могла его мать сидеть здесь ночами, видеть это и не чувствовать никакой жалости к человеку? Как она могла спать, когда тело ее мужа претерпевало страдания без обезболивания? Это бесчеловечно. Это более чем бесчеловечно. Это были обманчивые эгоистичные фантазии, и она убивала его отца самым зловещим образом только потому, что она верила в абсолют, которого в действительности не существует.

Утром он сказал ей об этом в лицо. Она защищала свою позицию тем аргументом, что она чувствовала, как браться молятся за них и Иегова предоставит мужу возможность полностью выздороветь без применения наркотиков. Он назвал ее помешанной. Она назвала его демоном. Он намеренно оставался с отцом целый день, чтобы не допустить посещений хоть кого-то из Свидетелей Иеговы. Он не мог отдать отцу жизнь, но он мог подарить ему умиротворение. Поэтому они смотрели телевизор. Это было впервые, когда они смотрели бейсбольную игру вместе. Они пообедали, обсудили татуировку, которую случайно заметил отец и заставили медсестер смеяться, когда те зашли, чтобы проверить как дела.

Вечером Бланш буквально вытолкнула его в дверь, чтобы вернуть себе место смотрителя. Когда он уступил ей, она ненадолго вышла из палаты, чтобы сделать телефонные звонки.

- Пап, это сумасшествие. Я не хочу, чтобы ты страдал.

- Я знаю, сынок. Но я должен быть верным твоей матери.

Одной вещью, которой он научился у своего отца, является истинное понимание термина «верность». Это не просто что-то сексуальное, но он был верен в сердце, разуме и слове. Его отец не нарушил бы слова даже, если бы это означало умереть. Если он что-то пообещал Бланш, в том числе не принимать болеутоляющие препараты, он будет придерживается этого во всех аспектах. Это была его грань честности. Джеймс взял пузырек с обезболивающим и засунул в верхний выдвижной ящик стола в пределах досягаемости от больничной койки на случай, если боль будет слишком сильной. И он оставил своего отца в руках своей матери.

Год спустя он пристально смотрит сквозь стеклянную стену на результат ее богобоязненной работы и неудавшихся молитв, под ползучий шёпот осуждения, плывущий из-за плеч от старейшины из того самого дома, в котором, будучи ребенком, Джеймс отказался оставаться, поскольку тот избивал своих детей. Деспот восседает среди группы, которая отступает по углам в надежде, что демоны, наводнившие душу молодого человека, не заразят их. Джеймс открывает стеклянную дверь, уводящую в холл из волчьей ямы, где ему вынесли приговор.

На матрас положено тело. В палате его старший брат, а мать разгуливает с мобильным телефоном. Его дядя, старейшина из техасской Виктории, из собрания Свидетелей Иеговы «Прибрежное», вышагивает взад и вперед между молящимся у кровати и помещением с собравшимися христианами. Человек на матрасе получает питание через нос. Капельница в вене практически расположена поверх кожи, аппаратура издает звуковые сигналы и создает мягкий шумовой фон. В течение года люди стояли над его кроватью, образовывая круг, словно над погребенным в собственной могиле, и теперь метафора переросла в реальность, когда человек насильственно задыхается в настоящей могиле. Его отец был выше всего этого, но сейчас он стал в два раза меньше, нежели год назад. Он находился в коме.

Приближаясь к кровати, он обнаруживает скелет, проецирующий себя через подобную коже оболочку, представляя нерабочую визуальную картинку того, как функционируют суставы человеческого тела, если они вообще функционируют. Но они были неподвижны, и движение создавалось лишь ротационной подушкой. Его вены и артерии едва скрыты, его абсолютно белые волосы на макушке и вокруг лица тонкие от истощения, а кожа растянута и провисла. Свозь кожу можно заметить, как у сердце тела бьется в груди. Это шокирующе ужасно, но не так ужасно, как его мать, стоящая среди стада Свидетелей Иеговы и провозглашающая: «Они пытаются убить Стива!», прежде чем вернуться к телефонным разговорам в палате. Никто не пытался убить его. Врачи умоляли его мать быть порядочным человеком.

Как считают Свидетели, отказ в поддержании жизни равносилен убийству, особенно если есть шанс на выживание. В сознании жены Стива существовал не только шанс на выживание, но и шанс на полное выздоровление, так что Стиву Пересу поддерживали жизнь без какого-либо осознания очевидного.

Джеймс вообще не знает своего старшего брата, поскольку воспитывался вне его окружения, но в этот момент даже два разобщенных кровных родственника смотрели друг другу в глаза, не имея сил произнести ни слова.

Он хватает то, что когда-то было рукой его отца. И происходит незначительное движение, когда он слегка приподнимает веки, приоткрыв блеклые зеленые глаза, которые заблестели облачной белизной. Тело смотрит прямо на Джеймса. Вот он – его отец. Джеймс улыбается. Они молча беседуют. Глаза закрываются и уже никогда не откроются вновь. Его мать бегает по больнице, крича, что ее муж чудесным образом вышел из комы. Но он этого не делал. Приближается его дядя, чтобы высказать самую несвоевременную неадекватность из всех возможных: «Ты знаешь, твой отец хотел, чтобы ты вернулся в Истину».

Весь спектакль изобилует глупыми эмоциями и бессодержательными чувствованиями. Логика отсутствует катастрофически. Он не может поддержать всё это. Он не поддерживает этого. И не собирается поддерживать. Омерзительный дьявол в этой палате не имеют к нему никакого отношения. Это чудовище объединенных молитв и желаний обрести сравнимую с Богом значимость, которое может свободно развиться, потому что настоящая истина, которую можно наблюдать, не имеет успеха у последователей и их религии. Он сомневается, стоит ли высказаться, потому что нечего сказать тем, кто предан подобным мечтаниям. Самая могущественная истина в мире – это ложь, в которую веруют в своем собственном разуме. С этим не поспоришь.

Поэтому он уходит. В течение 24 часов он вылетает из Аэропорта Корпус-Кристи, с того самого места, где он последний раз видел улыбающееся лицо Аарона.

Когда рак начал возвращаться в жизнь его отца, Стив сделал несколько завещаний. В течение двух лет он пользовался колостомической сумкой и большую часть этого времени он увядал в больнице самым недостойным образом. Когда брат, наконец, перекрыл кислород в полдень пятницы, сердце продолжало в нем биться еще 43 дополнительных минуты. У его отца действительно было сильное сердце. Еще до того, как ему позвонили из Техаса и сказали, что все кончено, он уже знал, что история заканчивается. Пепел Стива захоронили в Сан-Антонио, вместо того, чтобы развеять согласно его пожеланию, банковский счет опустел из-за постоянных травяных процедур, которые не сработали.

Но об этом Джеймс не беспокоится. Это уже не его семья. Это была жалкая пародия на то, как должна выглядеть семья, изваяние из папье-маше с использование страниц библии вместо бумажных полосок, а Сторожевой Башни вместо клея. Нет никакой ценности, сердца или смысла внутри социологической диорамы, задуманной, чтобы создать иллюзию «семьи» и «духовности», не имея никакого представления о любви к семье или реальной духовности. Всё это разрушено ложными надеждами, духовно возвышенными, но только через осуждение всех других путей, через оскорбления приговором, подобно как на школьном дворе хулиган нападает на одноклассника.

Он не обвинял «бога» в смерти своего отца. Люди умирают, и это часть несомненной необходимости каждого жизненного цикла на этой планете. Но какой бог оправдывает подобную подделку, наделяя верующих законной силой для столь малодушных актов тщеславия против смерти? Как может какой-либо бог предусмотреть неизбежное, а затем благословлять тех, кто настолько непочтителен над телом настоящего человека? Он был прав, когда ушел в первый раз. Он возвратился только из-за здоровья отца. Но больше это уже не будет проблемой.

Он хватается за грудь, опуская телефон. У него такое же сильное сердце, как и у его отца? Он не знает. У него нет никакого желания когда-нибудь вновь поднять трубку, чтобы ответить на местный звонок. Эта жизнь погибла вместе с его отцом, замолкла с Давидом, была затянута бечевкой его матерью, и впала в забвение с Аароном. И всё это во имя «Бога». Он любил жизнь, любил жить. Не нужно бояться смерти, когда человек празднует жизнь.

Поэтому никто из них уже никогда не сможет установить с ним связь… включая Бога.

Backseat Devil James P. Perez

Мы будем рады узнать Ваше мнение о прочитанном. Позднее наиболее интересные отзывы будут опубликованы на первой странице истории

Примечание: Обязательные к заполнению поля помечены *.