Дарья ЕСЕНИНА

СВИДЕТЕЛИ ГРОЗЫ

5

После больницы дома долго сидеть мне не позволили. Самое лучшее лечение – это быть с Иеговой. На меня озабочено смотрело собрание еще около двух или трех недель. Озабоченность выражалась в том, чтобы подойти, спросить, как я, поговорить с моей мамой. Обязательно при этом причитать о том, как система и мир Сатаны не щадит даже детей, и главное:

- Когда же этот мир сгинет! Иегова видит, скоро Армагеддон.

Сколько я наслушалась этих слов от сестер. Братья более сдержанно употребляли подобную мысль в общении, - может было, чем заняться. Но сестры… Уже потом, в осознанном возрасте я задумаюсь о том, что ОСБ, по крайней мере люди, склонные смаковать заветную истину, как первый в жизни леденец – потенциальные самоубийцы с примесью садизма. Нет, читатель, я не пытаюсь оскорбить или возводить на всех напраслину. Ваш покорный слуга все объяснит. Любишь ли ты говорить о своей смерти? Не все могут спокойно рассуждать о таком. Каким бы верующим не был человек, он понимает внутри себя, что смерть – это Омега, конец всего. Ведь не будь у homo sapiens страха смерти, говорили бы мы с тобой о религии вообще? Вряд ли ты открыл бы сейчас мои воспоминания и озвучивал их в голове. Страх собственного конца и поиск идеального лекарства движет людьми и держит на пьедестале религию. Лекарство такое, однако, имеет сугубо эффект внушения. Те, кто более серьезен и логичен, ищут его в науке. Но нас с тобой занесло в другое общество. Свидетели Иеговы, как и их «коллеги» из других конфессий, а особенно сект, имеют воспаленный страх смерти, приплюсованный к обостренной обиде на окружающий мир, лишивший их своей же зоны комфорта и доверия. Член ОСБ слышит о том, что где-то произошла беда, внутри срабатывает страх, и он немедленно дает о нем знать. Его успокаивает внушенная мысль, которая гласит, что после смерти ждет лучшая жизнь. Сомнительное и безумное успокоение.

Садизм – не менее старая и известная аксиома. Помнишь ли ты, что делали люди, когда объявляли о казни или сожжении их собрата? Конечно же, услышавшие его не спасали. Они немедленно, сумасшедшей и возбужденной толпой, сбивались возле бедолаги. Движет ими при этом банальное возбуждение и не какое-нибудь, а сексуальное. Видя мучения, совершенное животное испытывает сексуальное желание, получает удовлетворение, эйфорию, если угодно. Одновременно с тем, большинство ходили в церковь и считали себя людьми довольно богобоязненными, неграмотность здесь не причем. В наше время смертная казнь, по крайней мере, в России, запрещена. Но вот инстинкт, к глубокому сожалению, побороть вряд ли удастся. Поэтому, чтобы возместить «ущерб» от запретов, были придуманы фильмы ужасов, кино, содержащее в себе сцены жестокого насилия, а также кинокартины, играющие на двух главных слабостях: сексе и садизме. Не говоря уже о каких-то направлениях искусства, литературных произведениях и так далее. Действующий Свидетель сейчас скажет мне, что в организации Иеговы такого нет. И потерпит фиаско. Верный и благоразумный раб в этом напоминает мне Большого Брата, его расчету можно аплодировать. Как же изображены отступники и мирские в публикациях ОСБ? Они изображены страдающими. Небесные всадники сбрасывают на «нехристиан» все, что можно: лаву, огонь, камни, убивают этих «неверующих» так, будто те купались в чьей-то крови. Где-то уже лежат те, кто не смог убежать, другие пытаются спастись, но лица их изображают боль, испуг, дикой степени несчастье. Чем не любование казнью? Механизм один и тот же, только под изысканным соусом божественности.

Свидетель желает увидеть это и насладиться этим воочию. Он – представитель высшего, бессмертного общества, избранный. Уничтожат всех, но не нас. Мы просто зрители чужой казни. Ликующие от самих себя. Тот, кто выдумал всю компанию по рекламе Армагеддона в ОСБ явно знал технологии управления сознанием и построил ненависть к мирским на приятных ощущениях. Теперь представь, сколько же сумасшествия в словах о «конце старого мира». В одной фразе смешался страх смерти и желание посмотреть на смерть других.

Иногда я думала: «Если вам не нравится этот мир, что вы здесь делаете?» По своей сути, это еще и сообщество самоубийц, ждущее своей кончины. Доказать мой тезис на примере очень просто. Джонстаун, 1978 год. Девятьсот последователей харизматичного лидера, проповедника Джима Джонса, покончили с собой, приняв смертельную дозу яда и напоив им своих близких. Только потому, что тот отдал им приказ сделать так. Свидетели не такие? Человеческая природа одинакова, и если все эти люди живы, то только потому, что руководящий совет так решил. Захочет он обратного – будет обратное. В принципе, запрет на переливание крови – начальная стадия, на которую Свидетели уже идут, уже умирают, теряют близких, родных. Что такое жизнь человека в сравнении с волей ОСБ? Член секты представляет собой безвольную субстанцию, которая облегчила себе жизнь тем, что позволила кому-то решать, как ему жить и даже как умирать. Очень грустная картина. Над этим я задумалась позже.

Сейчас мне несколько лет, скоро я пойду в школу. Все больше слышу о конце мира, сестры вздыхают, охают. Они похожи в такие моменты на квочек, сидящих на насесте и протяжно кудахчущих. В сестрах старшего возраста женщин видно все меньше и меньше. Стоит отдать должное, однако, что среди Свидетелей множество красивых девушек, это факт. В юном возрасте их глаза горят, кожа сияет, лицо улыбается. Улыбка еще не оперилась в одну из типичных свидетельских, она более искренняя. В девяностые годы сестры были яркими, заметными, ухоженными. Их стиль, несмотря на скромность, нельзя было назвать серым и незаметным. Присутствовала какая-то лощеность в них. В последующее время, скорее всего, гайки начали закручиваться, макияж стих, стиль тоже уходит в скучную бытовуху. Девяностые закончились, как и великий прилив новой постперестроечной крови в ОСБ. Возраст делит женщин в организации на тех, кто сохраняет свою женственность и старается ее нести, а также тех, кто уже отчаялся видеть в себе что-то кроме носителя «Перевода нового мира» в сумке. В речах все больше сквозит «конец мира» с его ужасом и мерзостью.

Только представьте это лицемерие. Человек стучится в дверь, улыбается, говорит о спасении, предлагает изучение Библии. Но дикая радость будет его разрывать, когда вокруг будет огонь, а несогласившийся испытает все известные и неизвестные муки. Более того, это он изображен на публикациях, которые ему же дают в руки.

На одной из полок помещения, где я сейчас вступила в конкуренцию с Володей-старейшиной-близнецом, как раз лежит один из таких журналов. Раньше они были из хорошей бумаги. Кажется, это выпуск «Пробудитесь».

- Владимир, хотел бы ты увидеть мучения других людей? – люблю внезапные вопросы. Вова стушевался, но сделал важный вид.

- Это каких?

- Тех, кто не является Свидетелями.

- Они сами обрекли себя на такое. Когда придет новый мир, спрятаться нельзя будет.

- Так что же с ними станет?

- Они погибнут.

- Ты попытаешься их спасти? 

- Нет.

6

Однажды вечером мама усадила меня за столом с книгами ОСБ и, сдобрив это благостной улыбкой, сказала, что завтра мы пойдем проповедовать. Это значит, что перед всем действом мне нужно прочитать максимально много об Иегове и о том, почему же ему нужно служить. Несмотря на то, что до школы оставалось совсем немного времени, читать я уже умела. Но понять что-то кроме библейских историй было сложно. Да и как можно читать книжки без картинок? Жуть как скучно. Я провела вечер, перелистывая книги, рядом была мама, читающая Библию с ежедневником и «НЦС». Со стороны смотрится весьма мило.

Утро было не таким прекрасным, как вечер подготовки к проповеди. Первая проповедь, как мне казалось, должна приносить радость, удовольствие. Какую-то гордость: ты служишь Иегове, ты часть большой семьи. Однако уже подъем стал испытанием. Почему мы должны так рано вставать? Конечно, маме нужно было идти потом на работу и времени попросту не оставалось ни на что. Мы оделись и вышли нести божью весть.

То, что я почувствовала, осталось внутри меня на всю жизнь. Это странные переживания. Ты стучишься в десятки дверей. Кто-то открывает, кто-то нет. Реакция людей абсолютно разная: от приветливой улыбки до ненависти и оскорблений. В последнем случае я недоумевала, чем мы такое заслужили. Я и мама просто пришли рассказать о Боге, никого не оскорбляли, не заставляли делать что-то против воли.

В детстве у меня слабо было развито понятие «свой-чужой» и думалось, что все, кто встречается на пути – свои. Почему это свои нас не любят было неясно. Неадекватная реакция открывавших двери вызывало во мне желание заплакать, с которым маленькая я боролась изо всех сил. Заплакать и убежать. Знаешь, читатель, так сделает любой нормальный ребенок. Потому что так проявляется чувство защиты, маленький инстинкт самосохранения. Малыш кричит, убегает, зовет маму, плачет. Родители в такой момент реагируют быстро, успокаивая чадо, которое знает, что старший его огородит от того, что заставляет бояться. Кто защитит меня? Моя же защита стоит и вгоняет меня в состояние испуга, спастись невозможно. Если я сейчас скажу, что хочу домой, то проявлю слабость, расстрою Иегову, что непозволительно. Иисус страдал, неся слово своего Отца, а то, что выпало нам – детский сад, судя по всему. Некуда идти.

Люди – это двери. И вот, краснея, сглатывая испуг, я стою с мамой. В какой-то момент она дает мне трактаты. Я их держу, но вручить кому-то нет сил. Сейчас, будучи взрослым человеком, в моменты шока или внезапной неприятности у меня пропадает дар речи, и некоторое время я не могу разговаривать. Бороться с этим обстоятельством у меня, пока что, выходит. Но временами, все же, молчу до последнего.

После квартир мы шли на улицу. Гуляли вдоль набережной, по аллеям, проповедуя благую весть.

- Вы из какой секты? – спросила маму одна из женщин, которой мы дали трактат. 

Мама ответила, что мы Свидетели Иеговы и продолжила говорить что-то более отвлеченное и красочное. Кажется, о новом мире. Потом, уже будучи далеко от собеседницы,  я вспомнила эту реплику и переспросила маму. Ее слова меня удивили. Она сказала, что наша слушательница не упоминала такого слова вовсе. У каждого из нас есть ряд психологических защит, один из которых – вытеснение. Самое неприятное, что произошло с тобой, просто вытесняется из головы, и остаются только комфортные моменты. Срабатывает это у всех по-разному, в зависимости от того, какой тип защиты преобладает в личности. Скорее всего, в маме доминировало именно вытеснение, причем с дичайшей быстротой. Я не могла понять, почему мне удалось расслышать слово «секта», а ей – нет. Может, я схожу с ума? Эта мысль придет ко мне еще. Мама сохраняла улыбку после каждого негативного момента. На этом фоне собственное сумасшествие казалось еще более реальным. Я испытываю гигантский дискомфорт, а она – нет. И вообще Свидетели на проповеди – сама легкость, а я хочу домой. Что-то не так со мной.

Рядом с пешеходным переходом маме удалось заговорить с другой женщиной, у которой тоже была дочка. Пока одна объясняла другой, что же такое новый мир и почему Бога зовут Иегова, мы с девочкой просто молчали, и нам обеим не нравилась та ситуация, в которую посчастливилось попасть. Мама опустила на меня глаза и указала:

- Поговори с девочкой об Иегове.

Недолго думая, я спросила сверстницу первое, что оказалось в уставшей детской голове:

- А ты веришь в Бога?

Но беседы между нами не вышло, так как в ответ мне прозвучало только молчание. Это поставило меня в тупик. Со мной не разговаривают. Разве бывает такое? Больше в тот день я не захочу начинать говорить первой с кем-то.

Уже потом к нам присоединилась одна из сестер, и проповедовали мы теперь втроем. Стало ли мне от этого интереснее? Отнюдь. Их разговор источал тоску настолько, что ею несло за версту, и тоска эта перебивала запах сахарной ваты. Как же мне тогда хотелось идти и просто ее есть, прыгать по цветным квадратикам плитки. Вместо этого я просто осматривалась по сторонам в поисках чего-либо интересного.

Вот мы подошли к владелице маленького пуделя. Он показался милым и добрым. Посреди божественной речи дам я спросила хозяйку пушистика, можно ли погладить его, на что та ответила утвердительно и улыбнулась. Пудель давал себя гладить, это привело меня в восторг. Собака и по сей день является моей большой мечтой. Солнце засияло сильнее, мне стало не так тягостно, ведь за весь заколдованный день есть эта звездочка, которая озаряет все, что заставляло хмуриться. Жизнь собаки вызывала в голове вопросы один за другим, кои я не стеснялась задавать. А сколько раз с ней нужно гулять? А что она любит? Сколько ей лет? В конечном счете, мама прервала мои расспросы, одернув меня по имени. Когда твое имя звучит, как упрек или нарекание, начинаешь ненавидеть сначала имя, потом сам себя. Собака и ее хозяйка остались вдали. Мы шли дальше. По пути встретились со старейшиной в сопровождении его благостной супруги.

- Теперь ты полноценный возвещатель, сестра! – воскликнул, усмехнувшись, тот. Все улыбнулись. Кроме меня.

Дома я отключусь почти сразу. Просто усну. Мама поставит цифры в отчете, а каждая следующая проповедь будет вызывать во мне все меньше и меньше эмоционального отклика. Уже потом на занятиях по психологии выяснится, что именно вытеснение защищает меня от пережевывания самой себя, перебирания по крупицам моментов, заставляющих краснеть или впадать в уныние. В одном произведении говорилось: «Нет человека – нет проблемы». Здесь же проблемы нет, если нет воспоминания о ней, нет материала для самобичевания. Сколько таких выброшено за борт моего сознания – не знаю. Моя жизнь, однако же, покажет, что вытеснить все не удалось, и если проблемы нет, то след от нее вполне осязаем.

- Даша, ты помнишь тему первого конгресса, на который ты приехала с родителями? – зачем-то спрашивает Миша.

Обратный отсчет лет. Год, три, пять… Я нашла лицо Коли, голос Коли, улыбку Коли. Далее. Погода, помещения, дождь, перерыв. Где? Где название? 

- Нет, Миша. Я не помню, как назывался тот конгресс.

7

И я действительно не помнила название своего первого конгресса. Миша привел мне в пример одну духовную сестру, которая записывала названия каждого конгресса, темы собраний. Ее подруги рассказывали маме, что дома у внимательнейшей сестры целые стеллажи тетрадей с конспектами книгоизучений и всего остального. В пример это ставилось доблестно, с улыбкой, интонацией актеров лучших фильмов ОСБ. Но знаешь что, читатель? Эта сестра была катастрофически одинока в свои сорок с лишним. Володя-близнец возразил бы мне: Дарья, человек не может быть одинок в окружении духовной пищи и семьи собрания.

Мы с мамой бывали у нее в гостях. Я наблюдала за «старшей сестрой». Около часа она была благостна, держалась стабильно, тихо. Потом я замечала, что ей всегда сложно дать мне конфеты, либо как-то со мной контактировать. Тогда это казалось странным. Только потом я реставрировала в своей памяти этих атлантов, держащих руками груз всех событий. Титаны вернули мне главное: глаза сестры были блестящими, мокрыми. Она держалась от того, чтобы заплакать почти каждый раз, когда мы с мамой уходили.

Думаю, не станет для тебя новинкой то, что сплетни в собрании идут быстрее, чем птица долетела бы до середины Днепра. Когда очередное пернатое не успело опередить женское естество ОСБ, я узнала, что до Свидетелей Лида, так звали внимательную сестру, получила образование юриста. После окончания университета устроилась на отличную работу, где буквально за год выросла до руководящей должности на предприятии. Затем Лида встретила мужчину, который обеспечивал ее, брал с собой в поездки, они, в последствии, жили вместе.  Но вот незадача – спутник встретил девочку помоложе Лиды и ушел к той.

Когда у женщины горе, она либо находит любовника, либо ударяется в религию. Лида выбрала второе. Или второе выбрало ее, так как в собрание ее привела набожная уборщица, работавшая на предприятии теперь уже нашей сестры. Изрядно выпивавшая после работы Лида вдохновилась речами уборщицы и ушла к Богу. Обычный сценарий. Забросила работу, хотя ее уговаривали остаться (предприятие позже оказалось на грани банкротства), перестала за собой следить и вообще оставила мысли о семье, потому что все, что мешало проповеди – не от Иеговы. В один прекрасный момент она начала записывать что-то на книгоизучении. После этого ее квартира начала приобретать вид библиотеки. Да притом рукописной. А ведь ей тогда не было и тридцати. Подумать только, какую судьбу человека мне ставят в пример. Да и каждому, наверное. При наличии таковой.

Проповедь давалась мне сложно. Заглатывать эмоции приходилось периодически, но в первые несколько месяцев особенно. Схема моего дня после проповеднической в детстве одна и та же: утро, молитва, проповедь, спать. Я отключалась почти моментально при встрече с подушкой. Шла я к ней автоматически. Отца это смущало, он старался делать так, чтобы мать не загоняла меня, и день мой состоял не только из ощущений, после которых мне не хотелось есть вовсе. На одном из изучений Библии на дому с заинтересованной женщиной, я просто легла в соседней комнате и уснула. Белый пиджак, наверное, сказал бы мне, что в ОСБ приходят не спать, а служить Иегове. Само собой.

Подходило время, когда нужно было выбирать школу. Помню, как меня взяли в одну из них. Тогда я увидела впервые всю эту обстановку. Мне скоро шесть. Я и мама заходим в один из классов, а там стоят школьники, одетые еще в пионерскую синюю форму. Не знаю, почему это так ярко оживает в моей голове. На доске что-то пишет учитель, на партах учебники, тетради. Я полюбила этот натюрморт. Возможно, мне просто хотелось оторваться от своей реальности и перейти в иную. Выходим из класса, директор говорит, что взять меня она не может, так как мне еще нет семи. Ну вот.

Свидетели по-разному реагировали на приближение серьезного и важного события в моей жизни. Отклики начинались с умиления и фраз наподобие: «какая взрослая уже», заканчивались рассказами о том, как же тяжко учиться с мирскими. 

Кстати, мирские. Как же мастерски удалось Свидетелям превратить производное от слова «мир» в созвучное слову «мерзкий». За это я готова посылать каждого в библиотеку и надолго. Ведь мирской – это тот, кто из мира, мирный. Само слово несет в себе более позитивный заряд, оно не используется для ругательств. Моя былая «семья» умудрилась сделать из «МИРского» «МЕРЗКОго». При произнесении последнего лицо лучших представителей христиан искривляется жуткой гримасой, излучает ужас, смешанный с отвращением. Мирские – это второй сорт, нелюди, недостойные существа, которые здесь находятся только как массовка к Свидетелям. Это могут быть ваши знакомые, врачи, учителя, друзья и даже родные. Мирские – клеймо, дающее право Свидетелям брезгливо рассуждать о том мире, который за них выдумали где-то, но не в их же собственной голове. У мирских отсутствует доброта, сердечность, отзывчивость, а самое главное – понимание жизни. Они не понимают, кто такой Иегова и, о ужас, отвергают учение Бога. Они – часть этого мира, который скоро рухнет, а значит незачем выстраивать отношения с теми, кто уже, фактически, покойник.

Мозг маленького человека воспринимал разнообразную информацию снизу вверх. Когда сосуд был наполнен до краев всем, что говорили сестры и братья, я просто перестала запоминать это все. Хватало уже и того, что мне наобещали бед от мерзких-мирских. Если бы не изредка встречающиеся оптимисты, картина сложилась бы грустной и отталкивающей. Хотя, я уже научилась «съедать» то, что мне не нравится.

- Что такое одиночество? – спрашиваю я Володю-близнеца.

Коля закрыл глаза. Мне показалось, его задел мой вопрос. Я сказала что-то, что ему не хотелось слышать. Он обладает аналитическим складом ума, сопряженным с долгим смакованием какой-либо важной для него вещи. Из всех троих Коля единственный не женат. Ему 35. Все, что есть в его жизни – это я. Но я уже сижу там, где он хотел бы меньше всего видеть меня, а двери открыты.

Для остальных сработал элементарный принцип внезапного вопроса, который вывел близнецов-недоумков из строя на минуту. За это время я расслабилась и успела снова взять себя в руки. Я женщина. Какой бы стойкой я не казалась, это только иллюзия. А быть стойким на правовом комитете тому, кто связал всю жизнь с ОСБ, достаточно затруднительно.

Минута прошла.

- Даша, к чему этот вопрос? – ответил Миша.

- Я хочу знать, что такое одиночество.

- Ты это итак скоро поймешь, - надменно сорвался Володя, но натолкнулся на внезапно пободревшего Колю, который буквально надвинулся на него и уже готов был сказать ему что-то «важное». Миша осознал опасность таких вопросов и реплик, стал аккуратнее.

- Что такое одиночество, братья?

8

Наступает тот важный момент, когда меня, наконец, отдают в школу. Я, смотря на школьников и видя, как они заняты уроками, учебой, хотела жить так же, как и они. В день, когда на меня впервые надели форму и дали в руки цветы, я стояла у входной двери и ждала, пока она откроется, и мы с родителями пойдем на первый звонок.

- Даша, рано же еще, - сказала мне мама.

- Я боюсь опоздать, - решительно и деловито прозвучал мой ответ.

Тогда я забыла все разговоры о мирских и с ними связанное. Казалось, что начинается новый этап жизни, который разбавит уже имеющееся. Все было непривычно: широкие коридоры, парты, учительница, которую, оказывается, нужно слушать. Изначально, каким-то образом, родителям удалось отдать меня в класс с продвинутой программой обучения. В первом классе у нас уже были учебники для второклашек. Мы изучали английский, читали букварь, выводили буквы в прописи. Но хуже всего мне давалась математика. В конце концов, классная руководитель оставалась со мной после уроков, чтобы заниматься сложным для меня предметом и хоть как-то вывести меня на нужный уровень. Удовольствия это не приносило ни капли.

Проповеди стало меньше. В связи с этим, количество вопрос по типу «Куда это ты пропала? Мы переживаем» увеличилось. Кругом летали советы о том, что проповедническое лучше продолжать, потому что «маленькая сестра» делала успехи и была уже хорошо подкована в Библии. Само собой, выходные дни я посвящала еще и распространению журналов, трактатов вместе с мамой. Но отец настоял, чтобы у меня было время на отдых. Отчасти стало проще. Я уже не валилась с ног в отключке.

Отношения с одноклассниками складывались очень напряженно. Здесь, читатель, я возвращаюсь к тому моменту моего повествования, когда говорила о социализации. К ней меня не готовил никто, и даже мой навык проповедника ничем не помог. Дети – это маленькие копии взрослых. Уже тогда я поняла, что не все родители дают своим отпрыскам возможность быть именно детьми. Не грузить их проблемами взрослых, мыслями взрослых, шаблонами взрослых. Дети слепо делают то и говорят так, как это делают их мать и отец. Или даже семья в целом. Единицы проживают детскую жизнь. И я в эти единицы не попала.

Естественно, друзей мне было сложно находить. Я общалась только с одной девочкой, мама которой хорошо общалась с моей. Другие же просто меня не понимали. Или я их. Литература ОСБ в таких случаях охотно советует рассказывать своим сверстникам о Боге. Но ОСБ ничего не знает о детях. Среди Общества (еще и пишу это с большой буквы, но это только для отличия) нет по-настоящему квалифицированных психологов, педагогов. Иначе подход был бы иной. Начни я проповедовать одноклассникам, меня бы заклевали, и от каркаса психики будущего большого человека не осталось бы ни единого целого куска. Детство – это свобода от того, что может стать причиной разделения людей. Религии в том числе. Социализация знакомит ребенка с разделением по достатку семьи, по уровню интеллектуального развития и множествам других обстоятельств. Моя семья не была обеспеченной, мы многого не могли себе позволить. Сами знаете, почему.

В детском саду я не была, все знания получала впервые, кроме чтения и умения считать до определенных цифр. Добавить еще и религию сюда?

Иегова меня любит. Меня. Маленькую Дашу, которая проповедует, несмотря на очень юный возраст. И я не думаю, что он жесток, как люди, и обвинил бы меня в том, что я не втюхиваю другим детям религию на бумажках и в шаблонных выражениях. О том, что я Свидетель, знали только в собрании и те, кто встречался нам на проповеди.

К зиме мы получили диплом об окончании Букваря. И здесь родители позволили мне то, чего нет у других детей свидетелей – праздник. Вечером наш класс собрался за сладким столом в костюмах. Тогда мне стало понятно, как бывает весело с другими детьми, что на празднике можно улыбаться, смеяться и при этом не происходит ничего, что могло бы противоречить Отцу. За ужином после праздника я, мама и папа поблагодарили в молитве Иегову за то, что он дал нам такую возможность. Не передать, что было у меня в душе тогда. Светлее, наверное, только лучи солнца в самый жаркий летний день. Я не всегда могла найти что-то общее с одноклассниками, но хотя бы тогда удалось найти позитив и записать в своей памяти.

Мне нравились и уроки труда. Для них нам нужно было иметь фартук и нарукавнички. Тетя сшила мне их, и каждый урок я доставала из портфеля белый-белый фартук с вышитыми цветами и такие же нарукавники. Что только мы не делали: лепили из пластилина, вырезали аппликации, выкладывали рисунки бисером… После этого снимать фартук мне не хотелось. Домой я приходила со своей поделкой и ставила ее на самое видное место стола. Когда стол уже стал для них тесен, творения заняли папин стол, мамин стол, шкаф в комнате родителей и даже сервант в комнате тети. Из собрания я никому не могла доверить такую важность. На фоне моей радости от отдельных уроков, даже математика не портила настроения.

В один из уроков на задних партах ребята довольно живо разговорились. Наша учительница, заметив такое поведение, сделала говорунам замечание и спросила:

- Вы думаете – это просто быть учителем? Попробуйте встать на мое место и провести урок. Кто попробует?

Наверное, она ожидала, что никто не рискнет. Но нет. Я подняла руку и вышла к доске. Педагог наблюдала за мной.

- Давайте достанем прописи и продолжим урок, - сказала я, уже взяв в руки пропись и размечая фронт работ.

Увидев, что никакой растерянности в подопечной не было ни капли, руководитель улыбнулась и велела мне сесть обратно. Занятие она продолжила сама. Одна из одноклассниц иногда рассказывает мне этот момент как яркое воспоминание.

В первом классе я даже призналась в любви одному из мальчишек. Просто так. Взяла, подошла и сказала. Но на деле он мне просто нравился. Что такое любовь, в действительности, мне было непонятно еще долгое время. Во мне теплились самые теплые эмоции, и нужно было кому-то и как-то их дарить. Читатель из ОСБ, как и, наверное, белый пиджак, посоветовал бы дарить любовь в служении и собрании. Однако там я не могла быть такой открытой. Стоило мне перейти порог и формальность давила меня со всех сторон. Сколько раз я видела на иллюстрациях Иисуса, улыбающегося, держащего детей на руках и что-то рассказывающего им. ОСБ ассоциирует себя с ним. Проводит мысль о том, что любит детей так же. Но по итогу выходит, что это дети должны любить так ОСБ. В моей жизни человек, который пополнял запас моих библейских знаний и излучал любовь, помимо близких, конечно, был только один. В остальном собрание не приносило той лучезарности, какую изображали в трактатном Иисусе. Не было этого.

Как и не было продолжительной радости от обучения в первом классе. Через полгода нашу семью сорвали в одну из ближайших станиц, так как она остро нуждалась в «обработке». Из школы меня забрали и перевели в другую.

- Почему мой отец не стал старейшиной, Вова? – чеканю я Володе-близнецу. Слова прозвучали настолько твердо, что тот сжался, словно крыса.

- Так решил Иегова, - промямлил в ответ тот.

- Что или кто помешал отцу стать старейшиной? Слышишь меня?

Пульс вопрошающего размерен. Мыши пытаются спрятаться от большой тени.

9

Вы пробовали когда-нибудь посмотреть на падающий снег, стоя под ним? Однажды я надела папины очки и встала на улице, высоко подняв голову. Снежные хлопья валились бесчисленным множеством. Хотя на очки мало что падало. Спустя полминуты начинаешь ощущать невесомость и причастность к этим белым крупицам, которые послушно следуют ветру. Вихрь задует вправо, и вся снежная толпа несется за ним. Твое тело легкое, кажется, сейчас улетишь за снегом. Главное – вовремя сориентироваться, чтобы не упасть. И держать горло в тепле.

Спустя полгода моего обучения родители объявили мне, что нужно ехать в одну из близлежащих станиц. Как мне тогда сказали, та территория остро нуждалась в проповеди. А так как мама и папа уже довольно давно в ОСБ, то справлялись с этим успешно. Документы из школы забрали, за жильем присматривала тетя. Была зима. Вечером мы отправились в назначенное место. Дом, где нам пришлось жить, не был теплым и уютным: ранее там находилась кухня. Кухня с баней за стеной. Сами понимаете – ничего лишнего. Я спала на кровати, мама с папой на раскладушке. Главное – вовремя растопить печь. Иначе находиться в помещении было довольно холодно.

Меня отдали в местную, станичную школу. «Учительница первая моя» была уже второй на счету. Прошлая школа находилась от меня в десяти минутах ходьбы. Если бегом, то даже в пяти. Здесь же мне приходилось втискиваться к тем семьям, кто также везет детей на уроки. Путь не близок. Если сейчас оценить, то пешком, спокойным шагом, около полутора часа пути. Семилетнего ребенка вряд ли можно отпускать в такое «паломничество». Родным пришлось потратиться на новые учебники, прописи (что было ударно тогда для нашего бюджета). Красивую школьную форму я уже не носила. Там никто не носил форму. Кто как мог, тот так и одевался. Уроки музыки были совсем не уроки музыки. Нас не водили в профильный кабинет слушать игру учителя на фортепиано. Мы просто сидели весь день в одном классе. Была какая-то проблема с уборной, столовой.

Мои станичные одноклассники были не агрессивными, более простыми. Не могу вспомнить какой-то момент, связанный с негативом, грязью и тому подобным. Единственное, что осталось в памяти – мой сосед. Он постоянно грыз ногти, пальцы пачкались в слюнях, от него, временами, довольно дурно пахло. В общем, соседство у меня вышло отличное. Но это еще не самое интересное. В то время в моем дневнике появилась запись: «Дралась на уроке с мальчиком». Впервые в жизни. И поединки у меня всегда были с соседом. Не серьезные. Дома я думала, что мне устроят лекцию о том, что Иегова такого поведения не любит, что я девочка, что драться (громко сказано) плохо. Но дневник открыл папа. И он громко и долго смеялся. Тогда я ощутила легкость. Конечно, отец дал наставление быть не настолько боевой и переносить энергию в нужное русло. Но без фанатизма. Родители проповедовали, практически, весь день. Отец помогал приехавшему в станицу старейшине вести книгоизучение.

На третий месяц нашего пребывания, я начала замечать, что папа задерживается. И надолго. Обычно он приходил, когда я заканчивала делать уроки. Теперь он возвращался, когда я ложилась спать. Или даже спала. Отец, как оказалось, выполнял поручения того самого старейшины. Раз, другой и, по-видимому, тот быстро привык к такому положению дел. Папа относился к этому сначала, как к велению Иеговы. К тому же, он еще не вырос до старейшины.

То, на что мы жили тогда, действительно было чудом. До сих пор не понимаю, как маме с папой удавалось финансово тянуть нашу жизнь. Часто нам помогали благодарные люди. Приносили все, чем был богат их дом. Могли принести варенье, овощи, птицу. Мама очень экономно распоряжалась продуктами. В то же время, сильный голод мы не испытывали. Друзей в станице я так и не завела.

Спустя время я начала сильно кашлять. За мной кашлять начала мама. Иногда нас спасал мед. В этот раз он не помог. Отец забеспокоился. На одной из перемен я услышала, что меня зовет знакомый голос. Оказалось, приехала тетя. Она привезла мои любимые вкусности, но смотрела на меня очень испуганно. Прикоснулась губами ко лбу, подумала, спросила, как я. Тогда за мной зашел папа, и они долго разговаривали. Тетя твердым тоном сказала, что сегодня заберет меня к знакомому врачу, чтобы осмотреть. Она так и сделала, папа не возражал. По нему было видно, что не все, что происходит сейчас, он может принять и смириться. Я приехала к тете, прошла обследование. Выяснилось, что у меня воспаление легких, сопряженное еще с чем-то. Сейчас тетя говорит, что на тот момент я была очень бледным, худеньким ребенком, который даже улыбаться стал меньше. Я этого не замечала, но кашель меня мучил. Еще немного погодя стало понятно, что тот же диагноз и у мамы.

Пока я лечилась в городе, у тети, отец принял весомое решение. Он пошел к своему «начальнику», чтобы заявить об отъезде назад. До этого многие из сельских верующих ему намекали, что следует поправить здоровье семьи и уж точно не здесь. Старейшина так не считал. Когда папа к нему пришел, тот только встал из-за стола. Кстати, жил он не так, как наша семья.

Старейшина рассудил так, что моя семья и я выполняем волю Иеговы. Припомнил пример Иова (безусловно удачно). Когда папа возразил, сказав, что здоровье у всех значительно пошатнулось, тот ощутил себя Богом:

- Ты идешь против воли Иеговы. Если переедешь, старейшиной уже не станешь. Ты оставляешь овец без пастыря, хотя тебя здесь любят.

- Как это ребенку поможет? Или жене? Здесь нет врачей, которые нужны нам, - возразил папа.

- Ты можешь уехать обратно. Но помни, что я сказал. Поддержки от меня не жди.

Отец потом отметил, что ни разу не жалел об этом.

Мы переехали обратно, и меня ожидало долгое время лечения. Хорошо, что лежать в больнице снова не пришлось. Но время дома тянулось медленно. Мы вернулись в свое собрание, вошли в колею. Самое главное – мы собирались за столом на ужин. До сих пор придерживаемся этой традиции. Она объединяет.

- Почему мой отец не стал старейшиной? Я повторяю свой вопрос, - говорю снова в этом душном помещении. Слова идут молотками.

- Дарья, это дело Иеговы. Он решил так.

- Почему ты думаешь, что каждый из вас может быть гласом Божьим?

- Так сказано в Библии. Ты столько лет здесь, ты это прекрасно знаешь, - ответил Володя. Стоит отдать должное, сейчас он был корректен и в тоне, и в речи.

- А теперь открой ее и покажи там свое имя.

Летний воздух сгустился, отяжелел и начал давить. Вова раскашлялся. Все мы подумали, что он мог поперхнуться, забеспокоились. Коля встал, аккуратно прошел мимо меня, открыл окно. Дышать стало проще и Вова-близнец начал приводить дыхание в порядок. Саврасов, стоя у окна позади старейшин, остановил на мне взгляд. Трудно сказать, что именно было в нем. Усталость перемешалась с какой-то любовью и жалостью. Ему не хотелось здесь быть.

Видимо, так решил Иегова.

10

В город наша семья вернулась ближе к весне. Долгое время мне пришлось провести дома в постели, чтобы вылечиться и окончательно встать на ноги. Само собой, многое из школьного материала было упущено, однако это не было самой насущной проблемой. Поступить обратно в специализированный класс, где я училась, оказалось невозможным. Финансовое состояние родителей просто не позволило им это сделать. Ваша покорная слуга была определена в базовый, обычный класс. Примечательно то, что кабинеты прошлого и нынешнего классов находились в разных крылах здания. Каждый раз по пути к лестнице я смотрела, как в базовом классе идут занятия, а у учительницы белые завитые кудри. Именно туда попадал мой взгляд. Туда же попала и я.

Все там было уже не так, как раньше. С классным руководителем не нужно было здороваться всем классом, что поставило меня в первый визит в неловкую ситуацию. На уроки труда не нужно было надевать фартук. Когда я его надела один раз, услышала смешки в свой адрес от теперь уже одноклассников. Перевод в базовый класс – время, когда я являлась эпицентром травли и козлом отпущения. Тогда я поняла, что дети – это отражение родителей самым прямым образом. Они впитывают от своих родителей все, особенно грязь, выливая ее на сверстников. Свидетели объяснили бы все тем, что это «мирские» дети, чьи родители живут не по заветам Библии, ведь от детей, чьи семьи в организации, такого не увидишь. Но друзей в собрании у меня тогда не было. Переезды внесли свою лепту в и без того сложную для меня пору социализации. К Иегове я обращалась в молитве каждый раз. Бесчисленное количество раз. Но травлю это никак не сбавляло.

Параллельно с тем, я замечала, что действительно живых, эмоциональных детей в собрании очень мало. Чрезвычайно. Большинство уже носило благостные улыбки и обладало абсолютно пресным нравом. Никакие. Вообще. Ни увлечений, ни хобби, ни желаний. Все сводится к собранию, проповеди и изучению Библии. Дорогой читатель, являющийся членом организации, ты можешь сравнить меня с самим Сатаной, ведь я с самого детства воспротивилась «библейскому» смирению.

Хобби у ребят не было, конечно же, из-за родителей. Я не исключение. Мне хотелось ходить в разные кружки. Больше всего – на танцы. Но меня никуда не отвели. Причин было несколько и все веские. Во-первых, это бы забрало время у драгоценной проповеди. Во-вторых, туда ходят одни мирские дети. В-третьих, все это от Сатаны-Дьявола. Отдает развратом и сексуальностью. Последнее – тема для отдельного разговора, о котором я поговорю с тобой, мой собеседник, позже.

В третьем классе меня, все же, отвели на секцию борьбы. Для меня она стала отдушиной, хоть и было сложно порой. Главное – у меня было общение, физическая нагрузка и немного свободы. Да, часы проповеди снизились. Но я начала ощущать себя увереннее. Возможно потому, что могла выпустить «пар» на борьбе и не впасть в состояние апатии окончательно. Однажды случилось так, что повод забрать меня из секции был подброшен мной же, если так можно сказать. Я вернулась домой и попала на момент, когда настроение мамы было довольно паршивым. Так как отца дома не было, она начала вымещать все на мне, однако случилось то, чего она не ожидала. Вместо слез мама увидела на моем лице рассудительность, а не слезы и сопли. Тогда она подняла на меня руку, и я начала защищаться. Получалось это у меня очень слабо, на борьбе я была не самым умелым учеником. Этого хватило для того, чтобы папа, придя с работы, услышал вопль:

- Она меня бьет! Ты видишь, чего она там набралась!

Усталый отец посмотрел на свою жену, потом на семилетнюю дочь. Снова на жену, снова на семилетнюю дочь. Потом ему пришлось прослушать долгую истерику с обвинениями уже в адрес папы. Когда градус крика начал понижаться, отец поинтересовался, завершила ли его супруга столь эмоциональный опус, и ответил, что я буду ходить в секцию до экзаменов. Мать буркнула недовольным звуком на отца, посмотрела на меня взглядом революционера, увидевшего Николая Второго, и удалилась. Папа подошел ко мне, спросил, что случилось. Когда я рассказывала, рассудительность с лица пропала, я заплакала. Отец успокоил меня, обнял. Нужно было ложиться спать. На полке шкафа лежала книга «Секрет семейного счастья». Я обратила на нее внимание. Семейная пара, мило улыбающаяся, довольная жизнью. Почему у меня этого нет? Почему у меня дома происходит подобное? Потому что я делаю что-то неугодное Иегове? Идеальные семьи в организации – это ложь. Насилию нет никакого оправдания, никакого. Правовой комитет из близнецов-старейшин обязательно зачитал бы что-то из Библии, привел оттуда пример и определил, что вина на мне. Собственно, виноваты все, кто думает или делает иначе, чем это установлено в организации. А мне, ребенку, еще и позволили ходить на борьбу. Ужасно.

Папа свое слово сдержал. Я проходила на борьбу до экзамена, получила желтый пояс. Это все. Больше ни в одной спортивной секции меня не было. По крайней мере,  до девятого класса. Если ты не на учебе, собрании, или проповеди – сиди дома, не иди к мирским. Таким образом, Общество сторожевой башни отняло у меня здоровье. Из-за нехватки физической нагрузки у меня развился сколиоз, а позже кифоз. Держать спину я не могу по сей день. Не говоря уже об остальном. Все, что получает ребенок в детстве на спортивных секциях, я упустила. Ко второму, особенно третьему классу, я прибавила в весе. От этого одноклассники надо мной еще больше подсмеивались. Вылезти из эмоционального капкана маленькому человеку удавалось через литературу. Я дико ее полюбила. В классе я была лучшим чтецом, не стеснялась рассказывать стихи с выражением, эмоциями. В те минуты, когда я читала у доски наизусть стихотворения, мир вокруг меня растворялся, и было уже все равно на окружающую действительность. Но мне очень хотелось пойти на танцы.

В собрании же все было чинно. Объект всеобщего восхищения – брат Валера, женился. Сестра, ставшая его женой, (как же это ужасно звучит), была очень на него похожа. Такая же бледная, со светлыми волосами, тонкая. Я бы даже сказала, прозрачная. Прозрачный, пресный – отличное определение значительной части Свидетелей. За Валеру радовались все.

- Вот это брат. Хороший муж, как и все наши братья, - причитала мама, смотря на Валеру. Откуда она знала, какой он муж, и какие в супружеской жизни остальные братья?

Я столкнулась с тем, что мне не о чем говорить с детьми Свидетелей и простыми детьми. Первые вели сдержанные разговоры, будто их постоянно прослушивают, разговоры ни о чем. Однажды только я услышала название нового мультика, переспросила о нем, но мне ответили, что просто упомянули его и говорят о другом. С простыми детьми я не могла заговорить потому, что у нас не было общих интересов, нас ничего не связывало, кроме того, что надо мной можно смеяться. Я часто слушала, как кто-то из них рассказывает о совместном досуге с родителями, походами в театр, кино, просто прогулку в парке или поход в магазин. Моя жизнь – это череда собраний, книгоизучений, проповедей и так по кругу. Посоветовать начать беседу с детьми вне конфессии с этого может только лишенный ума и эмпатии Свидетель. Ах да, простите, вы же не знаете значения этого термина. Возможно, я помогу вам тем, что вы поинтересуетесь у словаря, что это такое. Хотя бы.

Вечернее солнце светило в окно нашей маленькой комнаты. Близнецы ослабили галстуки, летний воздух удушлив. Птицы поют. Теплый ветер подталкивает листья растений в горшках. Сегодня утром их поливали сестры. Они любят ухаживать за ними.